После того как гроб опустили в могилу, все приглашенные возвратились в дом, где был уже накрыт поминальный обед. Для дворовых людей был накрыт стол в застольной, а для крестьян на дворе, под открытым небом.
Княжна, несмотря на то что казалась вначале бодрой, несколько раз в церкви лишалась чувств и наконец унесена была замертво с кладбища, так как в момент опущения гроба с телом ее матери в склеп с ней сделался истерический припадок. Князь Сергей Сергеевич, в качестве жениха молодой хозяйки, распоряжался за поминальным обедом.
По окончании обеда княжна, однако, снова появилась среди гостей, которые стали уже разъезжаться.
— Могу я остаться, побеседовать с вами? — улучив минуту, спросил ее князь Луговой.
— Не сегодня, князь. Не сегодня. Я положительно еле стою на ногах, — сказала княжна.
Князю Сергею Сергеевичу оставалось только откланяться. Он уехал домой.
Несколько дней подряд он ездил в Зиновьево с целью переговорить с княжною, но княжна не принимала его.
— Что с нею, она больна? — допытывался князь Сергей Сергеевич у Федосьи.
— Слабы очень, а не то чтобы больны были, — докладывала Федосья, — немножко посидят, а все больше в постельке. Каждый день плачут.
— А-а, — протянул князь.
— Да и как не плакать, ваше сиятельство, такое горе.
— Это верно, но…
Князь не докончил своей фразы.
— Не узнаю я совсем ее сиятельство. Точно подменили, — продолжала между тем словоохотливая Федосья.
— А что?
— Да так. Точно она, и точно не она.
— Что ты за вздор мелешь?
— Это я к тому, ваше сиятельство, что как горе-то меняет.
— В чем же ты находишь перемену?
— Да, к примеру сказать, хоть относительно вас, ваше сиятельство; еще с неделю тому назад только вы, ваше сиятельство, у нее и на языке были, а теперь — ведь я своим глупым умишком раскидываю, следовало бы им вас принять, а то не могу да не могу. И какая тому причина, ума не приложу.
— Пускай отдохнет, выплачется, — со вздохом ответил князь.
— Оно так-то так, но все-таки… — начала было снова Федосья, но князь Сергей Сергеевич резко перебил ее:
— Ну, хорошо, хорошо, это уже наше с ней дело. Идите к ней и, главное, ничем ее не раздражайте. Если спросит обо мне, то скажите, что я был несколько раз и прошу ее уведомить, когда она меня сможет принять.
— Слушаю-с, ваше сиятельство.
Князь Сергей Сергеевич уехал и действительно целую неделю не показывался в Зиновьеве, ограничиваясь присылкой ежедневно нарочного «справляться о здоровье ее сиятельства».
Наконец, посланный вернулся однажды с утешительным известием, что ее сиятельство чувствует себя лучше и просят его сиятельство завтра пожаловать к ним. Не надо описывать радость, которую испытал князь Сергей Сергеевич при этом известии. Он не спал всю ночь, дожидаясь часа желанного свидания. Наконец, этот час настал, и князь поехал в Зиновьево.
Княжна Людмила Васильевна приняла его в бывшем кабинете ее покойной матери.
«И она и не она!» — мелькнуло в его уме выражение Федосьи, высказавшейся неодобрительно об изменившихся отношениях княжны к нему, ее жениху.
Хотя князь, как мы видели, тотчас же прекратил этот разговор, но слова старой служанки запали в его голову. В эту неделю своего невольного затворничества в Луговом он часто возвращался к воспоминанию об этих словах.
Ему казалось, что он нашел причину перемены княжны в отношении к нему. Пораженная обрушившимся несчастьем, она, как и он, приписала его легкомысленному поступку князя, из простого любопытства, из желания угодить ее капризу открывшему роковую беседку. Ее, княжну, поразил удар за это нарушение дедовского заклятия, как близкое к нарушителю существо, как невесту его, князя Лугового. Естественно, что она, разбитая и нравственно и физически последствием, не могла отнестись равнодушно к причине. Причиною же она считала его, князя. Она обвиняла его.
«Это пройдет, конечно, пройдет со временем, — думал князь Сергей Сергеевич. — Не может же она не рассудить, что у него не было в данном случае никакого желания, ни даже мысли причинить ей зло. Она ведь знает, как он любит ее, знает, что он готов пожертвовать для нее жизнью. Разорвать отношения только вследствие этой сумасбродной мысли — это было бы сумасшествием».
«Она не в себе, помутилась», — мелькало в его уме выражение Федосьи.
Тогда, конечно, можно было ожидать всего, но Бог не допустит этого.
Утром и вечером князь Сергей Сергеевич горячо молился, и молитва укрепляла его, поселяла надежду в его истерзанном сердце. Он терпеливо ждал свидания, которое должно было, по его мнению, разъяснить все.
Наконец, он дождался его.
Княжна Людмила Васильевна встала с кресла при входе его в кабинет и пошла к нему навстречу усталой походкой. Князь наклонился к поданной ею ему руке и горячо поцеловал ее. Чуть заметная усмешка мелькнула на побелевших губах княжны.
— Садитесь, князь! — тихо сказала она.
Он не узнал ее голоса, но повиновался и, только тогда, когда сел в кресло, противоположное тому, в которое снова опустилась княжна, взглянул на нее.
Она страшно изменилась. Бледная, худая, с опухшими от слез глазами, она была неузнаваема.
