Он, однако, на минуту оторвался от этих дум, собрал бумаги и уехал на службу, но в деловой атмосфере присутствия роковой вопрос, что ему делать, не выходил из его головы. Он припоминал разительное сходство побочной дочери мужа его сестры князя Полторацкого — Тани Берестовой с княжной Людмилой, сопоставлял этот факт со странным поведением в Петербурге его племянницы, и вследствие этого толки дворни, о которых ему докладывал Петр, порожденные рассказами какого-то захожего человека, приобретали роковую вероятность.
— Что же делать?
Вопрос становился серьезным и вместе с тем трудноразрешимым. Как доказать самозванство княжны Полторацкой, если только это самозванство действительно, как утверждает пущенная в дворне молва, которую, пожалуй, не удержать распоряжением не болтать вздор, отданным им, Сергеем Семеновичем, сегодня утром его камердинеру Петру.
Слово что воробей: вылетит — не поймаешь. Из застольной полетит молва на улицу, проникнет в другие застольные, а из них и в палаты господ и пойдет кататься по Петербургу, осложняемая прикрасами. Может, наконец, дойти и до государыни. Сочтут его, Зиновьева, сплетником и укрывателем, и тогда, пожалуй, быть беде неминучей.
Такими мрачными красками мысленно рисовал себе будущее Сергей Семенович Зиновьев, и снова перед ним вставал роковой вопрос: «Что же делать?»
Предпринять между тем ничего было нельзя. Власти тамбовского наместничества признали тождество княжны Полторацкой с оставшеюся в живых девушкой. Она была утверждена в правах наследства после матери, введена во владение всем имением покойной. Дворовые считали ее княжной. Нельзя же было на основании сплетни, пущенной каким-то проходимцем, поднять историю, возбуждение которое еще может быть злыми языками истолковано желанием получить наследство от бездетной сестры.
Сергей Семенович решил, как и в деле графа Свянторжецкого, дать событиям идти своим чередом.
Вскоре после так встревожившего Сергея Семеновича Зиновьева доклада его камердинера Петра княжна Людмила Васильевна Полторацкая покинула гостеприимный кров своего дяди и переехала в собственный дом на левом берегу реки Фонтанки. С помощью дяди ею куплена была целая усадьба с садом и даже парком или же, собственно говоря, расчищенным лесом, которым во времена Петра Великого были покрыты берега этой речки, текущей теперь в центре столицы в гранитных берегах.
В описываемое же нами время, как мы уже говорили, левый берег Фонтанки не входил еще в состав города и считался предместьем. Это, впрочем, соответствовало желанию осиротевшей княжны, просившей Сергея Семеновича приобрести ей дом непременно на окраине.
— Почему это, Люда? — спросил в первый раз, когда та высказала это свое желание, Зиновьев.
— Я привыкла к деревне, к простору, к зелени деревьев, к их белому заиндевевшему виду зимой… Здесь у вас в центре меня давит эта скученность построек, мне недостает воздуха.
— Но на окраине жить небезопасно, — заметил Сергей Семенович.
— Какие пустяки… Я ведь не одна, у меня слуги…
— Сколько же их?
— Восемь человек мужчин, дядя, ты знаешь…
— Этого мало.
— В таком случае, можно выписать еще человека четыре-пять.
— Пожалуй, придется, если ты настаиваешь на своем желании жить в глуши и если мне удастся приобрести тебе помещение, которое мне показывали в предместье.
— Где, где?..
Сергей Семенович сказал:
— А мне можно его посмотреть?
— Не можно, а должно, ты покупаешь, тебе и глядеть…
— Когда же мы поедем?
— На днях.
Княжна Людмила осталась в восторге от дачи, которую торговал для нее Сергей Семенович Зиновьев.
— Это именно то, о чем я мечтаю! — воскликнула она.
— Есть о чем мечтать… Такая даль и глушь…
— Я сделаю из нее земной рай.
— Конечно, если ее хорошенько меблировать, то будет ничего… Дом сухой и теплый, построен прочно… Старик построил для себя и для женатого сына, да вот не привел Бог.
— Почему же он продает?
— Это очень печальная история.
— Печальная, боже мой! — грустно заметила княжна Людмила.
— Да, и даже очень печальная.
— Расскажи, дядя.
— Эта дача принадлежит одному старому отставному моряку, у которого был единственный сын, с год как женившийся. Они жили втроем на Васильевском острове, но домик их был им и тесен и мал. Старик купил здесь место и принялся строить гнездо своим любимцам — молодым супругам, да и для себя убежище на последние года старости… Все уже было готово, устроено, последний гвоздь был вбит, последняя скобка ввинчена, оставалось переезжать, как вдруг один за другим его сын, а за ним и сноха, заболевшие оспой, умирают.
— Оба вместе?!
— Почти… Разница во времени смерти была на одни сутки. Старик в полном отчаянии, конечно, не может видеть строенного им дома для тех, кто теперь в маленьких сосновых домиках лежит на Смоленском кладбище.
— Какой ужас… Я его понимаю… — побледнела княжна.
