Руна, как обычно, узнала его быстрее подруги. Отпрянув, она обнажила нож. Гизела же все еще рассматривала норманна. Кожа Тира заскорузла от грязи и крови, и нельзя было понять, насколько сильно он ранен. Тело этого человека готово было рассыпаться в прах после перенесенных страданий (на его лице появились новые шрамы), тем не менее он был все еще жив.
Если бы Руна подчинилась первому порыву, Тиру недолго осталось бы пребывать среди живых. Во взгляде девушки сверкала жажда крови. Слишком уж много горя причинил ей этот человек, и то, что у врага не было сил, а его тело было словно слеплено из нарывов, не удерживало северянку от мести.
– Он ранен! – воскликнула Гизела.
Оцепенение, завладевшее Руной, отпустило ее, и только пальцы сильнее сжались на рукояти ножа.
– Вот и прекрасно, – пробормотала она. – Значит, скоро он сдохнет! А нет – так я ему помогу, – ее голос звучал хрипло и сдавленно, ничуть не напоминая звонкий смех прошлых дней.
Руна медленно обошла вокруг Тира, будто выбирая место, куда удобнее всадить нож, чтобы нанести врагу смертельную рану.
Мужчина по-прежнему лежал неподвижно, и только его грудь легко поднималась и опускалась. Его глаза запали, на груди копошился большой жук, выбравшийся из складок одежды.
Руна медленно занесла нож.
– Не надо! – воскликнула Гизела, хватая подругу за руку.
Северянка изумленно повернулась к ней, и жгучая ненависть на ее лице сменилась непониманием. Впрочем, принцесса и сама не могла бы объяснить, почему защищает этого ужасного человека. Почему не боится его. Почему испытывает лишь усталость. Усталость от насилия и смерти. Усталость от кровопролития и жестокости. Гизела выпрямилась во весь рост, не отпуская руки северянки.
– Ты все время говорила: либо мы, либо они. Но в этот раз нам не нужно выбирать. Этот человек совершенно беззащитен. И он не может нас убить. Поэтому и мы его убивать не станем.
– Значит, не мы его убьем… а я.
Гизела опустила руку; ей показалось, что она услышала стон.
– Ты только посмотри на него!
– Я и смотрю! И вижу воплощение зла! Нет в нашем мире существа чудовищнее! – с горечью выпалила Руна.
Гизела не стала ей возражать, хотя по ее мнению Таурин был ничуть не лучше Тира.
– Может, и так, – согласилась она. – И все же…
Ей не приходили в голову слова, которыми можно было бы переубедить Руну, но в то же время она не могла побороть нараставшее в ней желание причинить Тиру боль, наказать его за все прегрешения. Желание отомстить чуть было не пересилило в ней отвращение к насилию. И все же Гизела сдержалась.
–
– Что ты говоришь?! – набросилась на нее Руна.
– Я говорю о милости Божьей, о милосердии Божьем. Да, Господь добр! Господь милосерден!
Она отвернулась от Тира – возможно, потому, что его вид лишал ее слова внушительности, а может быть, потому, что на самом-то деле Гизела пыталась защитить не его, а саму себя и ее тирада не имела к норманну никакого отношения. Вернее, Гизела хотела защитить прежнюю себя. Зимой ей казалось, что от той, другой Гизелы почти ничего не осталось. Принцесса постоянно была на ногах, отдыхать ей было некогда. Она сама шила одежду, сама готовила еду, и некому было о ней позаботиться. А главное, она больше не пела и не молилась, и ее не терзало постоянное стремление угодить другим людям, порадовать ожесточившуюся от обиды мать и измученного отца. Той Гизелы, похоже, больше не существовало. Осталась лишь девушка, которая привыкла повиноваться Руне и собственной воле к жизни, чьи поступки были обусловлены необходимостью, чья жизнь напоминала простенькое льняное платье – практичное, но лишенное ярких красок и украшений.
Но теперь наступила весна. Весна, заставившая Руну засмеяться. Весна, пробудившая в Гизеле желание совершать поступки не только полезные, но и добрые, прекрасные, исполненные любви и дружеской благосклонности.
– Бог добр, – повторила она.
Да, Гизела утратила веру в это долгими ночами, когда ей нечего было есть, но теперь вера возвращалась к ней, и девушка смогла произнести эти слова – здесь, под ослепительным солнцем, сиявшим в голубом небе, перед бирюзовым сверкающим морем, над тяжело раненным врагом, уже не пытавшимся уничтожить ее.
Руна покачала головой. Она опустила нож, но ее ненависть к Тиру не угасла.
– Наши боги не добры и красотой не отличаются… – прошипела она.
Гизела озадаченно подняла на нее глаза.