Мяса больше не осталось, зато Руна нашла в погребе сушеную рыбу. Еще осенью девушки чистили рыбу, потрошили ее, отрубали ей голову, а затем подвешивали на деревянном крючке. Так она и сушилась. Рядом Руна обнаружила кувшин с плодами шиповника. Переведя взгляд с рыбы на шиповник, девушка почувствовала, что у нее пропал аппетит. И вновь ей подумалось, что обязательно нужно завести корову или хотя бы козу. Тогда они могли бы делать сыр, а главное, скир из кислого молока. Бабушка часто готовила скир… Руна облизнулась.
Северянка помотала головой. Да, им нужна корова или коза. Им нужно молоко. Завтра она отправится на поиски какого-нибудь селения – там можно будет обменять меха и сушеную рыбу на, скажем, козу. Руна не могла себе представить, как они будут жить дальше без скира. Ах да, она же не хотела здесь жить. Она хотела построить корабль и уплыть отсюда.
Гнев и разочарование вернулись к северянке – а вместе с ними и голод. И что-то еще. Страх. Этот страх был вызван каким-то звуком, доносившимся с улицы. Шаги…
Руна подняла голову, отвлекаясь от горестных мыслей, и вышла из сарая, надеясь, что Гизела вернулась домой. Но это была не Гизела.
Костер согрел принцессу, и теперь у нее проснулся аппетит. Но ей не хотелось вставать. Гизеле просто необходимо было остаться на этом берегу, на этом лоскутке мира, принадлежавшем только ей, а не Руне. Может, это место принадлежало еще и Тиру… Но не Руне.
Норманн же тем временем с чем-то возился у соседнего камня. Только сейчас Гизела заметила, что в руках у него стакан – один из деревянных стаканов, которые Руна вырезала зимой. Когда же Тир украл его?
«Украл». Какое некрасивое слово. Конечно же, Тир лишь взял стакан на время.
– Выпей, это поможет тебе согреться, – предложил ей северянин, протягивая стакан.
Девушка села, вновь закашлявшись от дыма. Напиток обжег ей язык.
– Что это?
Тир указал на мешочек, висевший у него на груди.
– Я ношу его с собой, сам не знаю зачем. Внутри лежат зерна – если их съесть, увидишь прекрасные сны.
– Тебе опять что-то приснилось? – спросила Гизела. – Теперь ты знаешь, кто ты?
Его лицо расплывалось в дыму, становилось то больше, то меньше, то вытягивалось, то сплющивалось. Гизела больше не видела его шрамов, только белую гладкую кожу. И блеск глаз.
– Похоже, во сне я вижу не историю своей жизни, а предания, которые когда-то слышал.
Гизела выпила еще. Стакан опустел.
Ее язык словно бы сжался, ссохся.
Напиток был очень горьким, зато в желудке распространилось блаженное тепло. На мгновение по ее телу прошла судорога, затем все мышцы расслабились. Щека больше не болела.
– Какая история приснилась тебе на этот раз? – У Гизелы заплетался язык.
Тир сел рядом с ней и хотел обнять ее, но девушка еще сохраняла ясность сознания и воспротивилась этому. Она опустилась на песок, и вдруг ей почудилось, будто она тонет в песчинках, точно в море, погружается все глубже, как будто песок накрывал не твердую землю, а яму. Гизела зажмурилась, а когда опять открыла глаза, то не увидела лица Тира, ни узкого, ни сплющенного, ни со шрамами, ни без них, только серую пустошь, и эта серая пелена начала вращаться перед ее взором, все быстрее и быстрее.
– Да, мне приснилось одно предание, – пробормотал Тир. – Предание об Идун, хранившей древо с плодами вечной молодости. Локи выманил Идун из мира богов, чтобы отдать красавицу полюбившему ее великану. Какой жеглупой была малышка Идун, какой легковерной! Неужели она не знала, что нельзя доверять Локи?
И вновь Гизела почувствовала, что ей угрожает опасность, и на этот раз от страха у нее мурашки побежали по коже. Но она все падала и падала, погружаясь в песок, в эту яму, а потом, достигнув дна, почувствовала, каким легким стало ее тело, легким, точно пушинка, и эта пушинка взметнулась наверх, навстречу Тиру. Его лицо было совсем рядом. И оно вновь стало уродливым.
Гизела закричала – хотела закричать, но с ее губ не сорвалось ни звука. Она не могла пошевелить языком.
– Думаю, я расскажу тебе другую историю, – продолжил Тир, наклонившись к ней. – Это мое любимое предание, предание о конце света. Да, таково предназначение мира, он рожден из хаоса и в хаос же вернется, восстанет вновь и вновь погибнет. Наша судьба движется по кругу, и никто не волен уйти от нее. Тебе тоже не уйти от меня, глупенькая, легковерная малышка Идун…
Почему он так называл ее? Гизела парила, парила, а потом ее тело превратилось в камень и шлепнулось на землю, не в яму под песком, а прямо на Тира, и теперь его тело было уже не мягким и теплым, а твердым. Тир усадил ее себе на колени и стал касаться волос, ощупывать ее, словно у него было множество рук – или даже не рук, нет, то были не руки, а волосатые паучьи лапки, тысячи лапок…