– Да, я расскажу тебе о крушении мира, – прошептал он. – О Рагнареке, сумерках богов. Прошло три зимы, так и не сменившихся летом, и ожидали людей потопы и землетрясения. Небо потемнело, извергались вулканы, земля дрожала, а волки сожрали луну и солнце. Фенрир разорвал свои оковы. Змей Мидгарда, сжимавший прежде в зубах собственный хвост и так поддерживавший равновесие в мире, восстал из моря.
Гизела не только слышала его слова, но и чувствовала их: холод зимы; волчьи клыки, впивавшиеся в ее плоть; волны наводнений, смыкавшиеся у нее над головой; землетрясения; частое дыхание Фенрира, рвавшего оковы; объятия Змея, сжавшего ее тело, как сжимал он когда-то Мидгард.
Только потом принцесса поняла, что обхватывает ее тело. Вернее кто. Не Змей. Тир.
– Отпусти меня…
Может, он забыл, кто он, зато не разучился смеяться. Тир смеялся громко, пронзительно.
– Когда начался Рагнарек, Локи освободился из пещеры, где его удерживали после смерти Бальдра. Яд больше не капал ему на голову. Боги были уже не властны над ним. Локи восстал. Он радовался последней великой битве. И стал сильнее, чем прежде.
Руна подумала, что глаза обманывают ее, когда узнала стоявшего перед ней человека.
Должно быть, он прокрался сюда, никем не замеченный. Теперь же, когда их взгляды встретились, мужчина замер на месте, пригнувшись, точно хищник, изготовившийся к прыжку. Это был не кто иной, как Таурин.
Руна невольно отпрянула, слегка наклонив голову и согнув колени.
Мир, казалось, затаил дыхание. Не пели птицы, не шумело море, не шелестел ветер в ветвях деревьев. Не было времени задавать вопросы. Почему Таурин жив? Зачем он здесь? Как нашел их? Не было ужаса, не было удивления, не было угрызений совести оттого, что Таурину удалось застать ее врасплох. Была только одна мысль: «Он хочет убить меня».
У Таурина был меч, у Руны – нож. Франк был силен, но изможден, Руна же хоть и была слабее, но всю зиму тяжело трудилась на свежем воздухе, а ночами спала в тепле.
Его глаза остекленели, как у мертвеца, Руна же чувствовала себя живой как никогда. Ее сердце гулко билось в груди.
Да, он хотел ее убить. И он мог ее убить. Но только в том случае, если она допустит ошибку.
– Ты вспомнил, кто ты? – пробормотала Гизела. – Ты все вспомнил?
Теперь она вновь могла говорить, но приподняться ей не удавалось – тело Тира придавливало ее к земле. Во рту чувствовался привкус песка и пепла.
– Я не лгал вам. Я и правда забыл, кто я. Но ты вернула мне воспоминания. Ты и никто другой.
– Но… – Ее язык будто увеличился, веки стали тяжелыми.
А еще Гизела чувствовала отвращение к Тиру. И как она могла смотреть на него без страха и ненависти?
– Ты сказала мне, что хочешь быть доброй, – в его голосе не было насмешки, глаза сделались пустыми. – И вдруг я вспомнил, что ко мне никто не был добр. Ни мать – она умерла, рожая меня. Ни вторая жена моего отца – она бросила ребенка соперницы в реку, хотела утопить меня. Ни мой отец – он вытащил меня из воды, но бил каждый день. Ни воины великого короля Альфреда – я попал им в руки, когда поплыл с Роллоном в Англию. Эти воины хотели проверить, сможет ли выжить человек без носа, глаз и ушей. Прежде чем они все это отрезали, их король вмешался и защитил меня, но солдаты нанесли достаточно ран, чтобы у меня навсегда остались шрамы. Как по мне, король мог бы и не вмешиваться. Может, тому, кто не видит, не слышит, не чувствует запахов, лучше живется. Да, я отказался бы от ушей, глаз, носа. Я мог бы отказаться и от доброты. Никто никогда не был добр ко мне, и все же я еще жив. У меня столько шрамов, и все же я еще жив…
Гизела никогда не слышала, чтобы он так кричал, и сколько бы равнодушия и презрения ни было в его словах, в голосе Тира звучало отчаяние, а на глазах выступили слезы, и принцесса поняла, что пусть и не всякий злой человек может стать хорошим, но всякий злой человек когда-то был безутешен.
А потом Тир замолчал. Его пальцы сжались на ее плечах. Гизела не могла сопротивляться, тело не слушалось ее.
– Прошу… отпусти меня.
– И дело не только в том, что в доброте нет необходимости. Глуп тот, кто проявляет доброту, – прошипел Тир. – Ибо в начале мира не было добра, не будет его и в Рагнарек. Мир восстал из хаоса, и в хаос же вернется.
Таурин до сих пор не мог поверить в то, что нашел их. Почему же он стоит на месте? Он так долго не мог обрести покой, он шел не отдыхая, гонимый зовом. Все это время он словно был в ловушке. Таурин не мог почувствовать себя свободным, пока не найдет этих двух девушек. Но страна была большой, а здешние жители боялись чужаков. Кого бы Таурин ни спрашивал, крестьяне отмалчивались.