Когда зима закончилась, франк стал сомневаться в том, что беглянки еще живы. И все же он не прекращал поисков. Таурин шел к своей цели. Он больше не причесывался и не подстригал бороду, не мылся, не зашивал порванную одежду. Он провел много часов в лесу. Однажды, увидев свое отражение в луже между двумя деревьями, франк не узнал себя. Он вообще не мог бы сказать с уверенностью, кто отражается в водной глади, человек или зверь. Впрочем, его двойник в воде не очень-то походил на животное, скорее на отшельника, чей запущенный вид свидетельствовал о том, что ему удалось отречься от всего мирского. Но если монах-отшельник стремился к одиночеству, чтобы восславить Господа, то Таурин отправился на поиски беглянок, чтобы отомстить. Что ж, судя по всему, Господь был на его стороне, иначе как бы франк догадался пойти вдоль берега?
Земли тут были пустынными. Кто бы ни жил здесь раньше, он бежал прочь в страхе перед набегами норманнов. А вот эти девушки не бежали. Они пережили зиму и обосновались в этом селении.
Таурин застыл на месте, и только сердце рвалось у него из груди. Это было величественное мгновение. Сейчас время вновь начнет свой бег. Сейчас он вступит в бой. Но пока что мир остановился. Время остановилось. И вернулись воспоминания – как всегда бывало в тишине.
Глаза Таурина сузились. Он занес меч, и мир сбросил оцепенение. Он будет сражаться, будет убивать. Он отомстит за свою возлюбленную.
Таурин вперил в Руну мертвый, пустой взгляд, но затем что-то блеснуло в его глазах. Безумие? Или печаль? Северянке это было неведомо. Не знала она и того, что видит он в ее глазах.
Девушка глубоко вздохнула. Сейчас начнется бой, а ведь они не перекинулись даже словом. Ему не нужно было объяснять свое желание убивать. Ей не нужно было объяснять свое желание сопротивляться.
Грудь Руны разрывалась, натужно билось сердце, голова готова была лопнуть. Перед глазами у нее все окрасилось алым. Алым, как кровь.
Слова Тира жгли ее огнем. Или нет… То был не огонь, то был яд змеи, обвившейся вокруг ее тела и вонзившей зубы в ее кожу. Или то были не зубы? Гизелу ранили шрамы, его шрамы, царапавшие ее нежную белую кожу. Это было его самое страшное оружие. Шрамы.
– Отпусти меня! – жалобно протянула принцесса. – Не надо!
Тир отстранился, хватка змеи разжалась, но теперь на грудь Гизеле прыгнул волк Фенрир. С его губ срывалось пламя, а из глаз и ноздрей валил дым.
Тир же рассказывал ей о Рагнареке.
Выдохнув, Руна обнажила нож. Ни к кому не подберешься так близко, как к человеку, которого хочешь убить. Противники стояли в центре деревушки, у колодца, и хотя тут было достаточно места для них обоих, северянке казалось, будто она очутилась на уступе скалы, где хватит места только для одного.
Она хотела бросить нож, но подавила в себе это желание. Нож был ее единственным оружием, его нельзя было терять. К тому же нож был намного короче меча, а значит, ей не удастся подобраться к Таурину настолько близко, чтобы ранить его: он успеет попасть в нее раньше. Но у Руны было что ему противопоставить. Ловкость. И скорость движений.
Когда Таурин двинулся в ее сторону, Руне почудилось, будто в ее теле не осталось ни одной твердой косточки. Дождавшись, когда противник подойдет ближе и замахнется, она уклонилась от удара.
Тело Гизелы пропиталось ядом. Она ничего не могла поделать с Тиром, никак не могла защититься от него. Он сорвал с нее одежду. Или это была кожа?
– Глупенькая маленькая Идун, – пробормотал он, глядя на девушку. – Глупенькая маленькая франкская принцесса…
И вновь она не только услышала его слова, но и почувствовала их.
Тир говорил о злых духах, которые восстанут из мира мертвых, и Гизела слышала их шаги. Тир говорил о Хеймдале, сыне Одина, зазвонившем в колокол, чтобы предупредить богов, и у Гизелы голова раскалывалась от колокольного звона. Ей хотелось зажать уши ладонями, но руки все еще не слушались ее. Хеймдалю не удалось вовремя предупредить богов. Ничто не могло задержать Рагнарек. Поздно было кричать, жаловаться, сопротивляться. Каким же гладким и красивым было тела Тира, совсем не таким, как его лицо. И таким тяжелым… Не то что у Гизелы.
Руне удавалось уворачиваться от ударов противника. Она уклонялась вновь и вновь – пока Таурин не попал по ней. Правда, меч не отрубил ей голову и не вонзился в грудь, но рана на руке была довольно глубокой. Яркой молнией полыхнула боль.