Келья Фредегарды в монастыре в Шелле была простой, лежанка – твердой, а платье было сшито из конопляной ткани. Раньше женщине хотелось быть красивой, утонченной, нарядной – не ради себя, а для того, чтобы нравиться королю. И она ему нравилась, пусть и недостаточно для того, чтобы он дал ей желаемое. Фредегарда любила короля, пусть и недостаточно для того, чтобы простить его за то, что он продал свою дочь врагу. Но все это теперь не имело значения – ни красивые наряды, ни сам король. Важна была только Гизела. Фредегарда смотрела на пергамент, который держала в руках, и раз за разом читала имя своей дочери. И не только. Гизелу искали много недель. Надежды на то, что она жива, не было. По крайней мере так писал Гагон.
Строки расплывались у Фредегарды перед глазами. Когда Гагон писал это, играла ли у него на губах все та же лживая улыбка, что и всегда? Хватило бы у нее сил ударить его, если бы Гагон пришел к ней и сказал ей это в лицо?
Как бы то ни было, у Фредегарды хватило сил не упасть, подавить отчаяние и безысходность, судорожно сжать пергамент в руках и принять решение.
Может быть, Гагон и прекратил поиски, но пока она собственными глазами не увидит тело Гизелы, она не сдастся. Люди Гагона прочесали леса, опросили крестьян, поговорили с северянами. Но обошли ли они монастыри на землях норманнов? После крещения Роллона многие из них были восстановлены, а значит, ее дочь могла укрыться там.
Фредегарда слышала, что сегодня в монастырь на ночлег попросились несколько монахов, совершавших паломничество на север. Бросив письмо на пол, Фредегарда вышла из кельи. Нужно было поговорить с этими пилигримами.
Урожай в этом году, как и предполагала Руна, был очень богатым. Одинга верила, что это знак Божий – мол, Господь одобрил мир между норманнами и франками. Наверное, Господу понравилось крещение язычников даже больше, чем само перемирие. К тому же богатый урожай был следствием того, что крестьяне применили новый способ вспашки, которому их обучили северяне.
Тон Одинги не менялся, она все время говорила медленно и спокойно, о чем бы ни рассказывала: о смерти ли первого мужа, о жизни ли со вторым, о новых ли плугах.
– Раньше, – говорила она, – мы пахали без волов и быков, потом начали использовать этих животных, но плуг не менялся. Знаешь, такой плуг, похожий на грабли. Он не переворачивает землю, а делает в ней борозды.
Руна знала, что это означает. Так поверхность поля только немного разрыхлялась, и семена уносил ветер.
– Норманны привезли нам другие плуги, – продолжила Одинга. – Тяжелые, с обитым железом лемехом, который врезается глубоко в землю.
Впрочем, хлеб, как и раньше, жали серпом. В этом году урожай был уже собран, но злаки еще не помололи. В деревне разгорелся спор о том, нужно ли отнести зерно на ближайшую мельницу, или стоит поостеречься разбойников. Верх взяли те, кто призывал никуда не ходить, и поэтому зерно толкли в ступе, пока оно не превращалось в муку, не отделенную от плевел. Но хлеб, испеченный из такой муки, все равно был вкуснее лепешек из березовой коры и пепла.
Руна с удовольствием помогала Одинге, слушая, о чем та говорит, ведь это давало ей возможность отвлечься от пусть и не трудной, но мучительно скучной работы.
Когда Одинга не болтала об урожае и не нахваливала своего нового мужа, с которым ей якобы очень повезло, она говорила о Роллоне – Альфр много рассказывал о своем предводителе.
– Он настоящий правитель и во многом похож на франков, – восхищалась женщина. – Все свободные северяне равны и могут возражать своему вождю. Роллон же решил, что не все люди равны, а он самый главный, и те, кто следует за ним, должны ему служить. – Она улыбнулась. – Но если кому-то что-то не нравится, его успокаивают земельными наделами. И чем важнее воин, тем больше земли ему дарят.
«Наверное, Альфр был не таким уж и хорошим воином, раз ему дали только этот двор», – подумала про себя Руна, но вслух ничего не сказала.
– Роллон не только следит за тем, чтобы его уважали, но и требует соблюдения всех законов. Наказания за нарушения очень суровые. Я слышала об одной женщине, которая закопала свой плуг, чтобы не делить его с северянами. Когда это обнаружилось, женщину казнили и ее мужа тоже, потому что он несет ответственность за свою жену и не важно, знал он о ее проступке или нет. – Впервые в голосе Одинги прозвучало уважение.
Наверное, ей легче было смириться с новым мужем, новым языком и казнями за столь мелкие прегрешения, потому что ее жизнь шла своим чередом и был кто-то, кто поддерживал порядок.
Руне тоже нравился порядок. Она наслаждалась днями, проведенными в доме Одинги. Конечно, немного непривычно было выполнять чужие поручения, но Арвид прекрасно себя чувствовал, и уже не нужно было приказывать ему жить.