– Что ты делаешь? – опешила Гизела.
– Нам нужно уходить, – заявила норманнка. – Мы перебили много франков, но я не уверена, что никому не удалось сбежать. Если известие о том, что мы живы, дойдет до Адарика… или до Гагона… нам не поздоровится.
Ребенок зачмокал. Гизела вздохнула:
– Но куда нам идти? Я ведь не могу…
– Мы отправимся в путь не сейчас, – успокоила ее Руна, – а только завтра. Я пойду на охоту. Тебе нужно много есть, чтобы набираться сил.
Без лишних слов Руна вышла из дома.
«Как странно, – подумалось Гизеле, – что она отправляется на охоту именно сейчас. Разве она не только что пришла? Где же она была утром?»
Но когда Руна вернулась, Гизела уже спала, а потом принцесса забыла спросить подругу об этом.
Когда они отправились в путь, ребенка несла Руна. Они медленно продвигались вперед – приходилось все время останавливаться, чтобы Гизела могла отдохнуть. Она уже не теряла так много крови, но молока было мало. Его хватало, чтобы немного успокоить ребенка, но не настолько, чтобы малыш мог насытиться.
Ребенок часто плакал, и тогда Гизеле казалось, что у нее голова лопнет от этого крика. А вот Руне плач не мешал – для нее этот звук означал не только голод, но и желание жить.
В первые два дня она заворачивала малыша в ткань, теперь же прижимала его голым к своей груди, кутаясь в меховую накидку. Гизела не понимала, зачем она так делает.
– Разве не нужно пеленать младенца, чтобы он развивался, как положено? – неуверенно спросила она.
Но Руна покачала головой:
– Главное, чтобы малышу было тепло, а никакая тряпка не согреет его лучше моей кожи.
Гизела была рада тому, что Руна оберегает ее дитя. Сама она не сумела бы этого сделать. С каждым шагом, отдалявшим ее от привычного селения, ей становилось все холоднее.
Принцесса смотрела на крошечное создание, зная, что не должна падать духом. Нужно было идти, пока они не окажутся в безопасности, там, где ребенок сможет вырасти. Но Гизела все еще чувствовала неуверенность. Что, думала она, сулит им будущее? Увидит ли она когда-нибудь Лан? Увидит ли Лан ее ребенок? Девушка почувствовала желание опуститься на мягкий мох и заплакать. Она не хотела идти дальше. Она не могла идти дальше. Еще одна зима вдали от родины… Это уже слишком.
Руне становилось все труднее уговаривать Гизелу идти вперед. Все медленнее были ее шаги по палой листве.
Жалобно хныкал малыш, свистел ветер.
– Я умру, – шепнула ветру Гизела. – Не сегодня, но скоро.
Они провели ночь в зарослях камыша. На следующее утро принцесса была еще жива. «Я не умру и сегодня», – подумала Гизела.
Как и раньше, они пошли вдоль берега. Потом Руна свернула в сторону, удаляясь от моря.
Гизела думала о том, почему ее подруга приняла такое решение – потому ли, что вид моря вызывал в ней тоску по родине, или же северянка предполагала, что дальше от берега растут леса, которые смогут защитить их от ветра, непогоды и враждебных взоров?
Руна прижимала к себе ребенка, и Гизела часто слышала, как она говорит ему:
– Ты справишься. Ты должен жить.
Но слова не заменяли молока, и Гизела волновалась из-за того, что умрет не только она, но и ребенок. Она не говорила о своих опасениях, убеждая саму себя в том, что Руна этого не допустит.
И когда вечером вдалеке показалась деревня, Гизеле почудилось, что селение было там не случайно. Это Руна призвала его силой своей мысли.
– Слава Богу! – пробормотала принцесса, опускаясь на колени.
– Надеюсь, они не сразу нас прогонят, – с сомнением протянула Руна.
Люди, которые вышли поглазеть на двух путниц, смотрели на них недоверчиво, но беззлобно. Гизела всего этого уже не видела. Едва они вошли в деревню, как она потеряла сознание.
В деревне было с полдюжины домов, и навстречу Руне вышло примерно столько же людей. Обведя жителей селения взглядом, северянка обратилась к женщине, показавшейся ей самой полной и самой здоровой. На щеках у женщины играл румянец.
– Прошу вас, помогите нам, – сказала Руна. – Я буду трудиться, сколько потребуется. Я умею выполнять любую работу. Но моей спутнице и ребенку нужна крыша над головой, еда и молоко. – Она помедлила. – Мы крестьянки. Пришли с побережья. Наши мужья погибли, а мы не смогли управиться с хозяйством.
Она надеялась, что люди не прогонят ее, что улыбка женщины искренняя, что не повторится история с Бертрадой, которая накормила их, а потом предала, так и не назвав своего имени.
Впрочем, эта крестьянка своего имени не скрывала.
– Я Одинга, – сказала она. – А вас как зовут?
Руна заметила, что жители этой деревни говорили на странном языке – смешении норманнского и франкского, и это придало ей мужества.
– Это Гизела, а я Руна. Она из народа франков, я – северянка.
Одинга нисколько не удивилась этому. Похоже, она привыкла к тому, что дети разных народов могут быть вместе.
– Тогда идите ко мне – если можете.
Гизела лежала на траве и не шевелилась, поэтому Руна вначале внесла в дом Арвида, а потом свою подругу – та показалась ей не намного тяжелее ребенка.