Подавшись вперед, мать настоятельница коснулась его руки. Арвид отпрянул – может быть, от боли, а может, от страха. А может, от презрения к ней. С тех пор как он очутился в этом монастыре, настоятельница была готова увидеть его презрение, но в этот миг оно показалось ей невыносимым. Раны от ножа не становятся меньше, если видишь, кто ударил тебя. И все же лучше один быстрый удар, чем долгие мучения. Настоятельница вздохнула и только потом отважилась задать вопрос, который пугал ее больше всего.
–
Ты… ты знаешь? –
пробормотала она. –
Ты знаешь правду?
Арвид опустил глаза. Амулет висел у него на шее.
Какое-то время они оба сидели неподвижно.
Во рту у настоятельницы пересохло.
«Если он не знает, как мне объяснить ему? Как рассказать?»
Но тут Арвид кивнул. Мать настоятельница вздохнула с облегчением. Значит, ей не придется говорить об этом и в то же время больше не нужно скрывать правду, по крайней мере от него. За все эти годы она никому не могла довериться. Настоятельница научилась жить с этим, но бывали времена, когда молчание давалось ей труднее, чем обычно, например в тот год, когда она узнала о бесславной кончине короля Карла. Он умер пленником, вдали от людей, свергнутый знатью. По слухам, смерть настигла его в башне замка Тьерри. Тогда мнения монахинь разделились – некоторые считали ужасным то, что так поступили с королем, другие же говорили, что он заслужил такую смерть – «после всего содеянного». «Его сердце трусливо», –
повторяли они слова местной знати. Слишком много власти Карл передал в руки Гагона, слишком настойчиво толкал народ на восстание.
Мать настоятельница тогда воздержалась от каких-либо суждений. Она знала о короле больше, чем кто бы то ни было из монахинь, и ей было трудно жить с мыслью о том, что его жертва была напрасной. Напрасно он заключил мирный договор с норманнами, напрасно продал свою дочь, чтобы заполучить Лотарингию. В конце концов он потерял не только север королевства, не только свою дочь и пресловутую Лотарингию, но и корону.
–
Матушка?
Она очнулась от мыслей. Мать настоятельница привыкла раздумывать часами. И в это время за ней редко наблюдали посторонние.
Арвид уставился на нее – с нетерпением, как ей показалось.
–
Конечно… это нелегко, –
пробормотала она.
И вновь настоятельница высказала лишь часть своих мыслей. «Нелегко жить с этим. И нелегко простить меня», –
хотелось ей сказать.
Юноша кивнул.
–
Я – это я, и иногда мне кажется, что я смирился с этим, но потом… –
Он запнулся.
–
И все же я рада, что она открыла тебе правду.
Арвид пожал плечами.
