Но франкская принцесса даже не успела выйти из кареты, когда план Тира изменился. Его люди не стали подкрадываться к процессии, они выскочили из леса, размахивая оружием и вопя. Пускай их пращи, дубинки и топоры казались слабым оружием по сравнению с мечами солдат, сопровождавших принцессу, но и такое оружие сеяло смерть. Один из солдат, стоявших рядом с Руной, упал на землю. Второй молниеносно обнажил меч, собираясь вступить в бой. Капюшон соскользнул с головы Руны, и солдат тут же набросился на нее – из-за короткой стрижки он принял ее за мужчину.
Девушка сама не помнила, когда вытащила нож, но уже через мгновение лезвие торчало в теле несчастного, а теплая кровь стекала по ее руке. Не успел солдат согнуться от боли, как один из парней Тира отрубил ему голову. Руна не слышала, как тело солдата упало на землю, слишком громким был шум сражения. Нападение застало франков врасплох, им не удавалось дать отпор врагу, и потому план Тира – похитить франкскую принцессу, стать богаче и причинить как можно больше вреда новым правителям – имел все шансы на успех. Руна видела, как один из людей Тира распахнул дверь кареты и вытащил наружу девушку – принцессу. Светлые волосы и тонкие руки; белая, как молоко, кожа; глаза, распахнутые от ужаса… Руна чувствовала, как остывает кровь на ее руках – кровь человека, которого она не хотела убивать. Принцесса сопротивлялась – наверное, она, Руна, сопротивлялась точно так же, когда отец выносил ее из дома. Не думая о том, что делает, северянка бросилась вперед. Ее ярость вспыхнула ярким пламенем. Девушке хотелось отомстить Тиру за все – за смерть отца, за обман… Если она не могла ему доверять, не следовало втягивать ее во все это.
– Отдай ее мне! – крикнула она воину.
Руна схватила девушку за руку – нежную, белую, холодную… и безжизненную. Может быть, бедняжка умерла от ужаса? Руна не верила в то, что существо с такой белой кожей может долго прожить в столь жестоком мире. Мужчина с готовностью передал девушку Руне. Что бы ни пробудило в нем жажду крови – уговоры Тира, холодная зима в королевстве франков или голод, но этот парень хотел сражаться, а не тащить прочь какую-то принцессу, и он был уверен в том, что Руна ему поможет.
Руна притянула девушку к себе. Взгляд небесно-голубых глаз упал на ее лицо, затем на погибших солдат. Пленница охнула. Может быть, она впервые видела мертвых? Руна завидовала чистоте ее души и в то же время сожалела о том, что теперь эта чистота навсегда утрачена.
Но хотя Руна и не могла уберечь эту девчонку от столкновения с чужой смертью, можно было попытаться спрятать ее в повозку. Однако Руне это не удалось. Белая ручка сжалась на ее запястье – сильнее, чем можно было ожидать от изнеженной королевской дочки.
И в этот миг земля содрогнулась. Процессию сопровождало мало солдат, зато в охране Роллона их было много, и теперь они, привлеченные шумом, неслись сюда со всех сторон во главе с самим Роллоном и епископом Руанским.
Люди Роллона сражались без спешки и ярости; казалось, они тщательно продумывали каждый из своих ударов. Топоры ломались под напором стали, мечи взрезали плоть и крошили кости. Воины Роллона превосходили разбойников Тира не только вооружением, но и доспехами: на них были тяжелые кольчуги, способные сдержать удары, которые не остановили бы меха и кожа.
И все же, хотя теперь у Тира не было численного превосходства, он не удовлетворил жажду крови. Крики воинов напоминали Руне волчий вой.
Если солдаты Роллона полагались больше на свою силу и дисциплину, чем на скорость, то парни Тира действовали, казалось, несогласованно. Они спешили скорее добраться до своих врагов, и в движениях их были только ярость и тяга к убийству.
Увидев все это, Руна оцепенела. Она понимала, что теперь погибнет, и в этом была только ее вина, ведь она потратила драгоценное время на то, чтобы усадить принцессу в карету. Ее последней мыслью будет не то, что она совершила правильный поступок, а то, что правильные поступки никогда не оборачиваются добром, что человек рождается в крови и в крови умирает…
И тут среди шума битвы Руна услышала другой звук, ненавистный, невыносимый и потому заставивший ее прийти в себя: Тир хохотал. Страшнее, безумнее его смеха было то, что он делал. Тир вступил в бой, но не для того, чтобы сражаться с вражескими солдатами. Нет, он склонялся над безжизненными телами и взрезал их от горла до паха, чтобы на землю пролилось еще больше крови.