Он не пытался оспаривать славу Вайнемёйнена * или Садко, но, неожиданно вынырнув посреди лесного озера, почти не удивился. Окружающий пейзаж напоминал даже не разбавленную березняками светлохвойную тайгу, а самый что ни на есть типичный смешанный лес Средней Полосы, если не считать мирно пасущегося мамонта и разлегшегося на лугу Семаргла. Эхеле за время пути, видимо, потратил кучу сил, и теперь восполнял их, объедая траву и с удовольствием обрывая ветви берез и елок.
— Ишь, прожорливого какого привел! — раздался с берега знакомый ворчливый голос. — На такого духа и корма не напасешься!
В своих владениях Водяной предстал в истинном обличии, напоминая одновременно гигантскую ящерицу и старую жабу. Михаил только подивился, почему сестры Ланы, русалки или ведявы *, даже в тонких мирах сохраняют пленительную грацию и красоту? Или это они гостя отца по привычке прельщали, рассевшись на ветвях и расчесывая волосы? И на что только рассчитывали? Хорошо хоть ни одна не додумалась скинуть рубаху. * На эту немудрящую уловку и в старые времена в мордовских селах велись лишь самые неопытные сосунки. А Михаил ласки Веры бы сейчас не променял на поцелуи ни одной из водяных дев.
При виде мамонта обитательницы озера поначалу с визгом разбежались, но потом вернулись, с любопытством поглядывая на древнего великана. Некоторые даже настолько осмелели, что решились его погладить, благо эхеле не возражал. Впрочем, куда больше русалкам понравился семаргл, который сначала млел от ласк и, кажется, мурлыкал, подставляя мягкое пузо, потом затеял веселую игру в горелки.
— Я ждал тебя с другой стороны, — снисходительно глянув на дочерей, повернулся к Михаилу Водяной. — Но, думаю, ты правильно сделал, что поторопился и прибег к помощи духов. Поганый выползень знает о твоих планах и собирался тебя подкараулить.
Михаил кивнул, вспоминая, как отчаянно эхеле и Семаргл сражались с порождениями Нави, и он точно знал, что эти столкновения — только начало.
— Я принес все, что требуется, — показал он содержимое мешка. — Помоги мне сделать зеркало.
— Все, да не все, — покачал головой Водяной, глядя на гостя испытующе.
Михаил молча расстегнул ворот рубахи и протянул мастеру отражений нож, подставляя открытую шею.
Он с самого начала знал, что для изготовления амальгамы помимо лунного серебра вместо ртути понадобится его кровь, но ведь он приехал в тундру, чтобы умереть и снова возродиться в статусе шамана ради тех, кого больше жизни любил. Он готовился к тому, что обитатели тонких миров в обмен на помощь заточат его в кишащий жуткими тварями душный и сырой каменный мешок, в сравнении с которым стылая постель в вечной мерзлоте показалась бы пуховой периной. Он не страшился мук. Те, с кем шаманы встречались во время странствий, алкали крови, глодали плоть или на живую стесывали мясо с костей. Потому условие Водяного он воспринимал в том числе и как ритуал, завершающий обряд.
— Играй, — приказал Водяной.
Он вручил Михаилу его дудочку и повернулся к дочерям:
— Эй вы, селедки безмозглые, свербигузки * божевольные! * Хватит зубы полоскать, пора и делом заняться. И этого мохнатого бездельника сюда гоните! — указал он перепончатой рукой на Семаргла.
Едва только Михаил завел мокшанский весенний наигрыш, русалки-ведявы побросали свои гребни, оправили рубахи, из-под которых выглядывали то ли стройные ножки, то ли рыбьи хвосты, и закружились в хороводе. Перед Водяным появилась гигантская форма, возле которой снопом живого огня парил Семаргл. Пламя, стекающее с его крыл, словно в жерле вулкана, плавило, превращая в послушную стеклянную массу, кварц и делая податливым фульгурит. Водяной достал полую трубку и, раздувшись, точно самец бычьей лягушки в брачный период, начал выдувать гигантский стеклянный пузырь.
Михаил продолжал играть, варьируя незатейливую мелодию, ускоряя темп и включая новые напевы, подобно тому, как в раскаленную поверхность будущего зеркала Водяной терпеливо вплетал похожий на окаменевшую молнию фульгурит. Пляска русалок в такт музыке становилась более стремительной, движения экстатическими и призывными. Постепенно затянутое легкими прозрачными облачками небо прояснилось, и оттуда прямо на почти готовую стеклянную колбу, которой предстояло стать зеркалом, упал серебряный луч лунного света, равномерно растекаясь по поверхности. Водяной повернулся к Михаилу и перерезал ему горло.
Кровь хлынула в колбу, смешиваясь с лунным серебром в магической амальгаме, возникшей из добровольной жертвы. При этом сам Михаил непостижимым образом продолжал играть, глядя на то, как его тело бьется в конвульсиях. Водяной, торопясь закончить работу, пока стекло не остыло, разрезал готовое зеркало, затем принялся закалять и шлифовать гладкую поверхность, на которой проступал созданный молнией, ветвящийся оленьими рогами причудливый узор.
