— Я видел незнакомого белого монаха! — выпалил мальчик таким тоном, будто делился мистически откровением, и на минуту замер. Гермиона ждала. — Пошел я, значит, по грибы сегодня утром: рано–рано, — продолжил со значением он, важно кивнув своей слушательнице. — После дождя хорошо по грибы ходить. Только надо успеть до того, как еще кто пойдет — чтобы не заходить далече. Вот я и встал в половине пятого. Я ж не знал, что тут такие страсти приключились и что вас в хате нет — думал, спите. Ну и пошел. Ходил, значит, ходил — и нашел дикую клубнику. Мелкую такую, дрянь — но много. Ну и сел там, в кусту — клубнику есть. И тут смотрю — монах идет, белый.
— Цистерцианец или доминиканец, что ли?
— Чиво–о-о–о?
— Ряса на нем белая была? — упростила вопрос Гермиона.
— Да где же вы видели монаха в белой рясе?! — казалось, Гришка жестоко разочаровался в ее интеллекте.
— А почему тогда «белый»? — проигнорировала вопрос Гермиона.
— Волоса у него белые.
— Седой?
— Почему седой? Он молодой был, высокий. Шел по лесу, значит. Далече от меня. Только не монастырский это монах — я там всех знаю, меня мамка каждый день за молоком туды посылала, когда у нас в прошлом году корова издохла. Пока папка новую привел — я там всех ихних выучил на лицо, их там мало совсем живет — а сейчас и того меньше. Не нашего монастыря монах был.
— А ты уверен, что он монах? — осторожно спросила Гермиона.
— Ну, так он как вырядился! — вытаращил глаза Гришка. — Кто ж еще в таком балахоне по лесу пойдет? Ряса по земле волочится, за раз всю изгадишь. Ан святым-то людям только так ходить и можно. Значит, идет этот белый монах от меня далеко, а я притаился — и смотрю: что ему в лесу надо, грибы, что ль, собирает? А лукошко где? Я ж не сразу пригляделся, что это не наш монах. А как пригляделся — страшно стало. А ну как он в наших страстях чем повинен? Меня ж дядя Димитрий, да эти, петрозаводские, всё спрашивали: кого, Гришка, незнакомого видел ли? А я не видел тогда, я вот утром первый раз увидел. Прошел, значит, этот белый монах куда-то, а я сижу. А потом подумал — чё я сижу? Как ему, лиходею, в своей сорочке за мной угнаться, ежили я от него побегу? Хотел пойти потихоньку — поглядеть, куды белый монах пойдет. А он пропал.
— Как пропал? — не поняла Гермиона, уже приготовившаяся раскрыть все тайны за раз.
— А так. Пошел я туды, куды он пошел. Я лес этот знаю, как свою хату. Во–первых, тама, куда он пошел, ничё нет — ни дороги, ни жилья в той стороне далеко–далеко. Я шел–шел, ногу сбил — а его нема, как в воду канул. И никуда бы он не делся тама, а пропал. Вот какое улика! — с гордостью закончил мальчонка.
— А ты лицо его хорошо разглядел? Узнать сможешь? Черты запомнил хоть?
— Не, я не видел лица.
— А как же ты тогда знаешь, что он не монастырский?! — опешила Гермиона.
— Ну, как знаю — знаю. Там их мало совсем, монахов. Белых только трое, да сложены не так, и старые там все, кроме нескольких — а тот молодой был, широкоплечий. А тама все щупленькие… Не монастырский был монах.
— Вообще лица не видел? — приуныла Гермиона. Она уже думала отвести мальчика в укромный уголок и осторожно проникнуть в его воспоминания на «очную ставку».
— Вообще не видел, — помотал головой Гришка. — Я в кусту сидел. Да и что вам его рожа — всё равно пропал, кого я вам узнать буду? Я вам его со спины узнаю. Белый такой, плечистый…
— Ты, Гриш, не говори пока никому о своем монахе, — задумчиво сказала Гермиона. — А я тебе премию выпишу. В сто рублей.
* * *
— Вы как из монастыря-то уехали, Ева Бенедиктовна? — прищурился местный участковый Дмитрий Сергеевич. — Я всё около ворот вас ждал, Артемида-то совсем издохла, в конюшне монастырской дрыхнуть оставили. Вымоталась, бедняга: насилу очухалась. Так я ждал вас в деревню везти, а вас нет и нет — и никто не видел. Волноваться стал.
— Да, подбросили… — неопределенно махнула рукой Гермиона. Нужно быть осторожнее. — Я же знала, что Артемида устала — вот и не искала ее…
