— Ой, что вы, Ева Бенедиктовна. Может, у вас там, в Ленинграде, и запрещено. А у нас — говорите, сколько душе угодно. Только он не отвечает ничего, думаю, он и правда умом тронулся. Совершить такое… Ох, горе…
— Вы нас оставите, Дмитрий Сергеевич? — вежливо уточнил Генри. — Если можно.
— Да–да, конечно, Герман Федорович! — Добродушный участковый засеменил к двери. — Я пока самовар поставлю, да чаю заварю. Потолкуем с вами о местных бедах. Спиртного не предлагаю, — понимающе оглянулся он на беременную Гермиону, — разве что нам с вами, за знакомство.
— С удовольствием, только чуть позже, — кивнул Генри. — Мы к вам спустимся. Я его запру, не переживайте.
— А его и запирать-то необязательно. Совсем мужик пропал, — вздохнул Дмитрий Сергеевич и вышел, протянув всё же Генри связку ключей. — Я внизу, во второй комнате, — добавил он из коридора. — Белая дверь, слева.
Краем уха слушая их разговор, Гермиона осторожно подошла к кровати. Мужчина поднял на нее взгляд тусклых глаз и вновь безучастно уставился в пространство.
— Мистер Марин, — осторожно позвала Гермиона. — Вы меня слышите? Меня зовут Ева Измайлова, я следователь, хочу вам помочь. Поговорите со мной.
— Я ничего не помню, — проговорил Марин, не поднимая глаз. — Ничего не помню. Я пытаюсь вспомнить. Они говорят… Говорят, что я… Мою Ангелину… Я ничего не помню, ничего не помню… Они говорят ужасные вещи!..
— Расскажите мне всё, мистер Марин.
Он неуверенно сел на постели, подтянув худые, накрытые простыней ноги к подбородку и обхватив их руками. Марин всё еще не смотрел на посетителей, его глаза были устремлены вперед.
— Я чинил проводку, весь день провозился в этом монастыре. Там ужас что с проводкой, — он начал слегка раскачиваться. — Ничего не помню. Как пятно. Красное пятно. Пустота. Я не помню… Чинил… В храмине… Потом — вдруг я тут. Тело ломит… Синяки… а они… они говорят, говорят…
— Мистер Марин, я хочу вам помочь, — ласково повторила Гермиона. — Постарайтесь вспомнить. Я сориентирую вас. Посмотрите на меня, пожалуйста, — попросила она, доставая палочку. — Повернитесь сюда. Вот так. Смотрите мне в глаза, мистер Марин. И попытайтесь вспомнить вчерашний день. Вы приехали в монастырь, стали заниматься проводкой… Смотрите на меня. Вот так. Легилименс!
На секунду Гермиону ослепил яркий свет, и вот она уже видит перед собой что-то странное. Какие-то узлы, разноцветные связки… Провода! Гермиона злится. Нет, это злится не Гермиона. Злится Павел Марин, электрик. Он разбирается с полетевшей проводкой старой церквушки. Немного пахнет паленой пластмассой. Чёрт–те что с этой проводкой, тут всё менять к бесу нужно! Погорят монахи.
Павел слезает с церковной скамьи, которую подтянул к щитку, и сплевывает на пол. Он в храмине, его вызвали сегодня утром — уже два часа дня. Паша задумчиво смотрит на щиток, потом вздыхает, стыдливо размазывает свой плевок подошвой ботинка по каменным плитам, поворачивается к ближайшей иконе, крестится.
— Господи, прости, — говорит он.
Нагибается к своему чемоданчику с инструментами, берет сигареты, выходит через боковую дверь в монастырский сад. Садится на деревянную ступеньку, закуривает.
Перед ним — монастырское кладбище. Большое, ухоженное. Очень жарко, жара стоит, как в августе — а ведь только конец весны, и погода была прохладная. Павел думает о том, как заменить проводку — ведь нужно долбить стены церквушки, и чёрт его знает, где там проходят узлы…
В спину дует холодный ветер. Быстрым порывом. Ледяной порыв, как из склепа. Еще и запах сырой земли неожиданно ударяет в нос электрика. Он замирает от внезапно накатившего ужаса и медленно поворачивается.
На секунду — ужасный миг — перед ним мелькает смутный образ. Человек в сюртуке старинного покроя, высокий, бледный. Лицо вытянутое, с острым подбородком, небольшие жесткие усики–щеточки, заостренный нос, высокий лоб. Волосы до плеч, редкие, черные. И глаза. Темные и свирепые. Образ мелькает, как привидение — то ли было, то ли померещилось… Паша не успевает подумать над этим — его захлестывает волна дикой ярости. Гермиона чувствует ее страшную силу. Кругом всё подергивается пурпурной пеленой, багряно–оранжевые круги взрываются перед глазами. Ярость, ненависть, дикая злоба — эти страшные чувства накатывают на Марина, он захлебывается в них.
…Лес, он долго скорым шагом идет по лесу, почти бежит. Несколько часов — но ярость ни на секунду не отпускает его. Он бешено зол. Он кого-то ненавидит. Кого?
Вот деревня, он живет здесь. Всё кругом наполнено красным, перед глазами Павла пунцовые круги — они взрываются, налетают один на другой, переливаются и расползаются всюду… Он бешено зол. Уже темно — сколько же он шел по лесу? Плевать, нужно найти ее.
Мразь. Тварь. Он найдет ее и выплеснет на нее всю свою ярость!
Не разбирая дороги, путаясь в красных разводах, Марин вваливается в свой двор, вышибает ногой дверь дома. Жена что-то кричит, машет руками. Он не понимает слов — он с трудом видит женщину за этими яркими пурпурными бликами.
— Где она? — орет Марин. — Где эта тварь? Говори! Найду, всё равно найду! Суку! ГДЕ?!
