Она покачала головой – короткий испуганный жест, округлившиеся огромные глаза, словно напоминание ему о том, какая же она еще юная.
– Ох, дитя мое… – Он постарался вспомнить ее имя. – Винн. Уживаться с другими людьми – это самое тяжелое из того, к чему призывает нас Господь.
– Я думала, он просто споткнется, и собиралась убежать. Я думала, что он побьет меня. Но он зацепился за камень и упал, и не вставал. Он упал в огонь! – Голос ее надломился, и он, услышав готовящийся сорваться вопль, схватил ее руки и держал их, пока она снова не задышала ровно. – И я не пыталась вытащить его. Я думала, что он притворяется. А потом я почувствовала запах паленого. Он горел. И пахло жареным мясом. – Она содрогнулась всем телом. – Я не могла смотреть на это. Я просто убежала.
Фредегар чувствовал, как у него самого от волнения колотится сердце. Только сейчас он осознал, что в тот день в кузнице он не задумывался. Двигался со зловещим спокойствием, соборовал и убил мальчика, потом горячо убеждал Ингельда принять тело на монастырский погост – как будто захоронение вблизи священного места, где совершаются таинства, могло как-то компенсировать то, что усопший не исповедовался перед смертью. Как будто то, что он, оборвав мучения Кудды и вырыв яму на священной земле, благодаря чему душа юноши найдет дорогу в рай, сможет заглушить боль, живущую в нем после резни в Нуайоне, в которой каким-то образом уцелел он один. Он разжал пальцы, и она опустила руки.
– Вы помогли этому уйти, – прошептала она.
Он горестно покачал головой:
– Это не уйдет никогда. Посмотри на меня, Винн. – Она послушно подняла глаза. – Ты должна принять то, что ты это сделала, – так же, как и я. То, что мы сделали и чего сделать не смогли. И мы должны сожалеть и раскаиваться, раскаиваться так, чтобы сердце наше разбивалось каждый день до самого конца нашей жизни.
Она нахмурилась и кивнула.
– Но, – он предостерегающе поднял руку, хотя она даже рта не открыла. Фредегар только сейчас понял, что никогда раньше не позволял себе таких мыслей. – Но мы не должны брать на себя чужую вину. Господу нашему это ненавистно так же, как когда мы не признаем нашу истинную вину. Ты рассердилась на брата. Ты толкнула его. Это привело к ужасным последствиям, но разве этого ты хотела? – Сможет ли она понять его?
Он подумал, не рассказать ли ей про Нуайон, про то, как он зазвонил в колокол и таким образом – сам не зная того – подал врагам сигнал к атаке в момент, когда все пилигримы, все жители и все монахи, кроме него одного, уже были на пути в церковь, где должна была отправляться торжественная месса.
Зазвонил в колокол и тем самым спустил с цепи Дьявола.
– Нет. – Он понял, что произнес это вслух, только тогда, когда взгляд его вновь упал на бледное нахмурившееся личико ребенка.
Он едва заметно улыбнулся и покачал головой. Он помогал ей нести ее бремя. Могла ли она сделать то же самое для него? Может быть, ему нужно пойти в Йорк и исповедоваться там? А может быть, и не стоит этого делать. Ведь Ратрамнус послал его сюда именно во искупление грехов, верно? Они сделают Хихреда первым священником, а потом и аббатом Донмута. Теперь он это понял. Но если его место здесь, он постарается сбросить бремя вины и принять на себя новое бремя, бремя любви, – и с еще большим энтузиазмом, чем до сих пор.
А с чего лучше начать, как не с этого ребенка, с которым они теперь неразрывно связаны одной кровью?
– Винн, – серьезно сказал он. – А твой отец, он разрешит тебе делать разные вещи для церкви? – Крест для алтаря. Канделябры. Им столько всего сюда нужно! Она совсем юная, но она научится.
Она пожала плечами, изобразив на лице равнодушие, но его это не обмануло.
– Начнем еще раз?
Танкрад протянул руку.
Элфрун уставилась на нее, как будто это было что-то чуждое и непонятное, а не обычная человеческая рука с пальцами. Мерный и бесконечный плеск волн напоминал шум пульсации крови в ее ушах; над головой кричали серебристые чайки. Ее собственные руки были спрятаны: она придерживала ими изнутри полы своего запахнутого плаща. На одной из его завязок по-прежнему висел наконечник, сделанный Винн, а оригинальный все еще был спрятан в кошеле у нее на поясе. Плащ был грязный, в пятнах, красная материя выцвела, нижний край обтрепался; она подозревала, что Радмер счел бы ниже своего достоинства надевать его теперь. Но это был уже не плащ ее отца. Это был ее собственный плащ.
День накануне праздника Всех Святых. Целый год прошел с тех пор, как она под дождем ждала на берегу Финна, выковыривая из песка моллюсков. В этом году погода в этот день была хорошая – слабый солнечный свет пробивался сквозь тонкий серовато-золотистый туман, напоминавший потускневшую позолоту на металле.
– Они оставили меня в дураках, – сказал он. – Мой отец лгал мне во всем, также как и моя мать, мои друзья, а больше всех – Атульф. Я думал, что ты любишь меня, я думал, что все, что я делаю, происходит с твоего благословения. Ради нас, ради всего самого лучшего. Я ошибался, прости меня.
