Она пробормотала что-то невнятное, сама не понимая, что говорит. А потом подняла голову и четко произнесла:
– Хирел никогда не просил меня снять сорочку.
– Если бы Хирел ценил тебя по достоинству, тебя бы здесь не было, не так ли?
Ответ на этот вопрос мог быть только один.
В конце концов, для нее поводом прийти сюда было все-таки не масло. Масло делалось для усадьбы, и если бы вес его был недостаточным, возникли бы вопросы. Две недели она ломала над этим голову и наконец додумалась: пусть это будет сыр. Две большие плетеные корзины с твердым сыром, завернутым в плотные листья белокопытника, которые были сколоты колючками, стучали по ее ногам, плетеные ручки растирали пальцы до черноты, пока она шла эти три мили от пастушьего хутора до монастыря. Хорошо хоть идти надо было все время вниз, под горку. А потом монастырский повар попытался забрать у нее все это, а саму ее выпроводить, но она уперлась:
– Я хочу увидеть отца аббата. У меня есть для него важное сообщение.
В конце концов, недовольно ворча и пожимая плечами, он все-таки позволил ей постучать в дверь его кельи.
А Ингельд не сказал ни слова. Она вошла и закрыла за собой дверь; когда он увидел ее, лицо его просияло, он встал с табурета и обнял ее, прижав к себе ее всю – широкая прочная стена, на которую она могла опереться. Она уткнулась лицом ему в плечо, вдыхая его запах, пока от прикосновения грубой шерсти не начала зудеть щека, а затем подняла голову и позволила поцеловать себя. И он поцеловал ее так, будто старался выпить ее до последней капли, а когда отпустил, она осталась стоять, задыхаясь и покачиваясь.
Когда Хирел обмусоливал ее своим ртом, ее тошнило; его дряблые губы заставляли ее содрогаться от отвращения. В том, как он прикасался к ней, ощущался холод, будто он не осознавал, что она тоже живое существо, способное реагировать на это.
Но поцелуи Ингельда – совершенно другое дело, каждый был особенным.
А теперь еще вот это.
Он сделал шаг назад, вытирая рот тыльной стороной кисти и тяжело дыша, и сел на край кровати. Он смотрел на нее снизу вверх, положив локти на колени и свободно свесив руки между ног.
– Ну и?..
Сетрит зло прищурилась. При всей страстности Ингельда вид у него был такой, будто он развлекается, – так взрослый, убегая, хочет, что ребенок догнал его. И это привело ее в бешенство.
– Не смейтесь надо мной.
– Мир станет еще печальнее, если мы не будем смеяться, когда что-то делает нас счастливыми. Так, значит, Хирел никогда не видел тебя обнаженной?
– Я не раздевалась догола с тех пор, как меня мыли перед свадьбой, – сказала она. – В смысле, я, конечно, снимала сорочку. Но только для того, чтобы надеть чистую. – Она презрительно фыркнула. – Не думаю, чтобы Хирел знал, как вообще снимать с меня сорочку. Да я и не хочу, чтобы он это знал, честно говоря.
Он не мог не заметить горькой нотки в ее голосе, но был достаточно умен, чтобы не комментировать это.
– Так ты разденешься?
– И, стоя тут, простудиться до смерти, пока вы будете на меня пялиться? Это вряд ли.
– Иди сюда и сядь. – Он похлопал ладонью по вышитому покрывалу.
Но она осталась стоять на месте, глядя на него сверху вниз и зная, что в любой момент может развернуться и убежать. Все это было так ново для нее, так возбуждающе. Губы, исколотые его щетиной, горели.
– Дайте мне свои руки, – вдруг скомандовала она.
Он послушно – и это было тоже очень волнительно – вытянул их вперед ладонями вверх. Она взяла их в свои руки и стала внимательно рассматривать, пока он не обвил осторожно ее пальцы своими. Руки у него были чистыми, сухими и теплыми, с ухоженными овальными ногтями, под которыми не было грязи, не было и заусенцев возле ногтей; при этом руки у него были крепкими и загорелыми, с сильными пальцами. При мысли о том, что ими он прикасался к ней, дыхание ее участилось. Она перевернула его руки, глядя на темные волосы у него на запястьях, а потом провела большими пальцами по его венам. На пальце правой руки красовался массивный золотой перстень, положенный ему по сану. До этого Сетрит никогда в жизни не прикасалась к золоту.
Внезапно он содрогнулся.
– Что такое?
– Ничего. – Он закрыл глаза. – Гусь прошел по моей могиле[33] – так, по-моему, говорят в таких случаях? Я хочу тебя. Хочу очень сильно. Хочу увидеть твои груди. Долгие месяцы я мечтал о тебе. О твоих губах. – Он открыл глаза и посмотрел на нее в упор. Глаза у него были и карими, и зелеными. Она по-прежнему держала его руки в своих. – О тебе. Ты коришь меня за это?
Она нервно замялась под его пристальным взглядом.
– Почему вы так смотрите на меня?
– Я смотрю, чтобы иметь свое суждение
