– Ага. Шкуры были сняты и просолены в тот же день, когда мы забили овец. – Он помолчал, явно вспоминая, как все было. – Я поручил Сетрит обдирать с них жир, но шкур было так много, что нам не хватило соли. – Он сокрушенно покачал головой. – И квасцов тоже не хватило. Немало шкур было изъедено червями, и не было смысла хранить их до тех пор, пока придет время передать их вашей женщине. А остальные еще вымачиваются в квасцах.
– Моя женщина? Теперь это твоя женщина. – Луда ухмыльнулся, обнажив длинные верхние зубы. – Уже узнал ее поближе, да? Ладно, не важно. – Он взял вощеную дощечку. – Мы все равно запишем этих овец как пропавших в непогоду или задранных волками.
Хирел кивнул.
– Пропало и правда очень много, вы же знаете. – Он нахмурился. – На самом деле пропало, я имею в виду. Во время окота отара разбежалась, и частенько вороны добирались до ягнят раньше меня. Все совсем не так, как тут у вас записано. – Он ткнул своим толстым пальцем в сторону дощечек с аккуратными записями. – Намного хуже, чем в прошлом году.
– Ты говорил мне. – Луда покачал головой. – Так оно и бывает: хороший год, плохой год…
– Можете мне этого не рассказывать. – Хирел сосредоточенно смотрел на свои руки, в которых мял засаленную войлочную шапку. Где-то поблизости громыхнул гром. В зале было не по сезону душно. Хирел чувствовал, как на лбу его выступают капли пота и скатываются вниз, теряясь в бороде. – Думаете, она заметит? В смысле леди?
– Элфрун? Ни за что – разве что ты проболтаешься. – Луда покосился на своего зятя. – Так что помалкивай. Она верит всему, что я ей говорю. Теперь, когда эта старая метла находится в монастыре, нам с тобой будет намного спокойнее, поверь мне. Удачно все сложилось, повезло нам. – Он постучал пальцем по дощечкам. – Так где шкуры сейчас?
– Все еще у меня на хуторе. Я же говорил вам.
– И когда ты принесешь их мне?
Хирел нахмурился еще больше.
– Сначала я хочу получить свои деньги.
Луда фыркнул:
– Я не могу заплатить тебе, пока не отвезу их в Йорк и не переговорю с теми, кто будет обрабатывать их, и с теми, кто потом будет писать на пергаменте. Думаю, мой кузен даст нам за них хорошую цену. – Он умолк, глядя на мрачное лицо Хирела. – Ты что, не доверяешь мне? – Он выпрямился и высокомерно скрестил руки на груди.
Доверять ему? Хирел не дурак. Всю свою жизнь он пас овец, сначала он был помощником пастуха, а потом стал пастухом, как и его отец; и он знал о хитрости и уловках слуг из усадьбы, пусть даже некоторые из них стали теперь его родственниками. Однако ничего этого вслух он не произнес – просто стоял, покусывая губу и продолжая теребить свою шапку.
– А что будет, когда вернется Радмер? Что, если он узнает?
– Не узнает. Но береженого бог бережет. – Луда постучал пальцем по носу. – Поэтому никому ни слова, понятно? Даже Сетрит. Ты же знаешь этих женщин.
Хирел продолжал хмуриться:
– Я хочу получить свои деньги сейчас.
Но Луда уже двинулся мимо него к двери.
– Вот что я тебе скажу: помолись о мягкой зиме. – Хромой стюард вышел, даже не оглянувшись на него.
Хирелу этого можно было не говорить. Каждый мужчина, женщина, каждый ребенок в Донмуте – все молились о доброй зиме. Эта была не худшей за последние годы, но и далеко не самой лучшей. Плохо, конечно, что лорд уехал. Складывалось впечатление, что погода знала про то, что они сейчас слабые. И поэтому они действительно молились, молились так, как говорили им люди из монастыря. Выйдя во двор, под навес, он с досады метко саданул ногой по трухлявому обрубку дерева, и тот разлетелся фонтаном прогнивших обломков.
У первого же бродячего торговца, который придет к ним с котомкой на спине, на первой же торговой лодке, которая причалит у их берега, Хирел собирался накупить множество разных замечательных вещей на целый серебряный пенни, эту южную монету. Ленты. Бусы. Всякой ерунды, которую любят женщины.
Красивые вещи для его красавицы жены, которую ему каким-то образом удалось заполучить и которая теперь уныло бродила по его пастушьему хутору с лицом темнее тучи. Хирел пожевал свою потрескавшуюся нижнюю губу. Он уже слишком долго отсутствовал дома. Ему предстояло преодолеть четыре нелегкие мили. И это когда солнце уже садится, а пот заливает глаза. И вот он двинулся в свой маленький хутор, расположенный высоко в холмах, на краю летних пастбищ, где он заботливо ухаживал за несколькими своими овцами и великим множеством овец, принадлежащих лорду Донмутского поместья и аббату Донмутского монастыря.
– Сними платье. И нижнюю сорочку тоже.
Сетрит уставилась на него.
– Что такое? Неужели я прошу так много? – Он улыбнулся. – Или ты язык проглотила?
Но когда он смотрел на нее так, она теряла способность даже думать, не то что говорить.
– Я хочу обнять тебя, – продолжал Ингельд. – Хочу прижаться к тебе, ощутить прикосновение твоей кожи.
Горячая кровь растеклась по жилам. Она думала, что уже многое знает, но эта простая просьба застала ее врасплох, и она растерялась. В его маленьком бауэре стоял полумрак, но ей казалось, что и эта комнатка, и ее тело купаются в ярком свете полуденного солнца.
