Дочь Волка полностью

Выйдя замуж за Хирела, она совершила самую большую глупость в своей жизни. Оглядываясь назад, она уже не могла понять, что это на нее нашло несколько недель тому назад. Да, узнав о ранении Видиа, она пришла в ярость, и да, она действительно переживала по поводу ребенка, который должен был родиться. Ребенка от Видиа, зачатого в тот единственный раз, когда она уступила ему. У нее дважды не было месячных в срок, а потом они вдруг возобновились, но было слишком поздно: она уже вышла за Хирела. Они стояли посреди зала рука об руку; голова ее и плечи были покрыты несколькими ярдами тонкого белого полотна, символизирующего непорочность невесты, и Элфрун смотрела на нее застывшим взглядом своих темно-карих глаз, под которым Сетрит всегда чувствовала себя маленьким и грязным ничтожеством, мокрицей или еще какой-то подобной тварью, которую находишь, перевернув влажный камень.

Минуло три месяца после стычки с вепрем, и Видиа был уже на ногах и даже почти не хромал. Да, он был не так привлекателен, как раньше, – это верно, но в мужчине главное не внешность. Впрочем, он теперь и близко к ней не подходил.

Черт бы побрал эту непонятную – и даже трауи! – маслобойку. В голове громко и отчетливо звучал голос матери: «С таким выражением лица ты можешь сбивать масло до Страшного суда, и оно все равно не появится». Она с таким нетерпением ждала, когда выйдет замуж, зная, что тогда уже сможет не опасаться тяжелой руки отца. Разве думала она о том, что в итоге окажется на пастушьем хуторе, предоставленная сама себе, и что посплетничать будет не с кем, чтобы скоротать день? Даже те два безбородых мальчишки, которые помогали Хирелу, сейчас были на пастбище – искали отбившихся от стада овец. И могли вернуться только через несколько дней.

Так она и проторчит здесь, среди этих холмов, до конца своей жизни, если не считать коротких перерывов на стрижку овец и праздник урожая. Она не могла бы сказать, что для нее хуже – когда Хирел дома или когда она оставалась в полном одиночестве. По крайней мере, когда она была одна, он не лапал ее и не бросал на нее похотливые взгляды, что выглядело нелепо при его полном лице с двумя подбородками и густыми черными бровями.

Свою ошибку она осознала уже в первую брачную ночь, когда наблюдала за тем, как он, пьяный, шатается, потом блюет, потом отключается. До нее постепенно дошло, что никто за ним убирать не будет. И что у нее нет другого выхода, кроме как лечь рядом с ним.

Хирел очень надеялся, что она сразу забеременеет. Ты окончательно освоишься на новом месте, когда у тебя будут собственные детки. Но пока никаких признаков беременности не наблюдалось, и за это она была благодарна судьбе.

День для октября был на удивление приятным; листва берез и рябин яркими пятнами выделялась на фоне глубокого синего неба. Это был подходящий день для приготовления масла, но работа эта была тяжелой и изнуряющей, да и сердце ее не лежало к ней. Она не покрывала голову, как все замужние женщины, – все равно никто ее не видел. Скрутив косу, она заколола ее на макушке, так что солнце сейчас приятно грело ее начавшую болеть шею.

Собственные детки. Последние несколько недель она училась быть ему хорошей женой, и это было очень трудно, что уж говорить о том, чтобы стать матерью его детей. Как будто она до этого всю свою жизнь не горбатилась, ухаживая за маленькими братьями и сестрами! И сейчас ей меньше всего хотелось снова оказаться в замкнутом круге. Но если она вернется домой, все равно будет заниматься тем же самым. Так какой у нее есть выбор?

Не могла она уже и унизиться до того, чтобы приползти обратно в усадьбу и просить освободить ее от этого брака. Просто не могла. Другие женщины станут посмеиваться над ней, а Элфрун будет смотреть свысока, задирая свой маленький сопливый носик. Проклятую колотовку она продолжала без толку двигать вверх и вниз в этой своенравной маслобойке. Возможно, если долить сливок, дело пойдет лучше. Она набрала ковшом сливок из глиняного горшка и вылила их в маслобойку, не забыв и глотнуть пару раз. Это немного отвлекло ее от вони, исходившей из бочек с сыромятными овечьими шкурами.

Нужно пошевеливаться.

Хирел взял с собой в усадьбу молодую суку, а с ней оставил старого пса. Этот Максен вел себя беспокойно, бегал туда-сюда и рычал, но она не обращала на него внимания. Волки опасности не представляли – в это время суток, по крайней мере. Максен просто не мог свыкнуться с мыслью, что слишком стар для работы, со своей седеющей мордой и негнущимися ногами. Хирел сказал, что он всегда был лучшим среди собак, что у него сердце разрывается при виде пса в таком состоянии. Он баловал Максена, чесал его под подбородком и за ушами, проводил шершавой рукой по спине.

Он прекрасно знал, как обходиться с собакой. Так почему же он был таким неуклюжим увальнем с ней?