Кир-ша снова загадочно улыбнулся. Умеет же улыбаться его народ — вот так, одними уголками губ. Словно и не улыбка вовсе, а призрачный намек на нее. И не такой уж он и старый, как ей показалось вначале. Сгорбленный, седой. Но при этом сохранивший живой блеск в глазах, ясность ума. Кожа у него желтая, смуглая, словно высушенная лимонная корка. Слегка приплюснутый нос и раскосые глаза. Все они такие, выходцы степей.
— Доцент Хилл великой души был человек. Добрый. Великодушный и правильный.
A как мы с ним повстречались… Ах, Салихмат Белая, такое не забудешь. — Кир-ша подался вперед, уперев локти в стол, положил подбородок на скрещенные ладони, полузакрыл глаза, отдаваясь воспоминаниям. — В Сагарии тогда свирепствовал жестокий голод. Степь всегда рожает неохотно, поэтому промышляем мы, в основном, домашним скотом. На лошадях ездим, ими и кормимся. Такая вот ирония… О чем это я? Да, голод. Голод пришел, когда животные принялись умирать. Медленно, но верно. Сначала лошади. Затем козы, овцы, куры — мы кочевали, но изредка все же заводили птицу, для разнообразия. Говорили, что птица как раз и стала причиной внезапной болезни. Якобы наши куры от перелетных гусей заразились. Да только где это видано, чтоб перелетные гуси с домашними курами якшались? Эх… Да ученым умам, вроде отца вашего, лучше знать-то. Перенесли птицы, значит, болезнь и на другую скотину. И началась эта… как ее…
— Эпидемия, — подсказала Роанна, думая, что он довольно неплохо изъясняется на антеррском, с легким акцентом, но вполне сносно.
— Верно. Вот и господин Хилл все твердил — эпи-де-мия. Ее еще «диким мором» прозвали. Столько скотины в те времена полегло… не счесть. — Кир-ша устало провел рукой по лицу. — Земля наша солнцем выжженная — ковыль да сухостой. Ни посадигь ничего, ни вырастить. Да и мы — кочевые, какие там огороды. Люди пухли от голода, умирали. У меня было четверо детей. И две жены. У нас можно, когда две и больше…
— Я знаю.
— Только содержать их трудно. Кормить, одевать. Покупать драгоценности. И чтоб каждой поровну, не то обидятся! Я слыл богачом по нашим меркам. У нас так заведено: у кого стадо самое большое, тот всегда в довольствии, в почете. — Он вздохнул тяжело, сцепил в замок трясущиеся руки. — Полегло мое стадо. Гиены до косточек трупы обладали. А сами после, наверное, тоже померли, заразившись. Тогда мы погрузили в повозку все наши нехитрые пожитки, сломали юрту, как у нас заведено, чтобы степной дух Джихир Черный в ней не поселился. Я запряг единственную оставшуюся у меня кирскую крепкую лошадь, посадил в повозку жен и детей и поехал, куда глаза глядят. Другие последовали моему примеру. Так и разбежался на все стороны света наш каганат. Жутко, боязно. Мы ведь почти не выезжали никуда из своих степей. Поэтому, как только до первой деревни добрались, подумали, будто в другой мир попали.
— А лошадь как же? Не испугались жигели, что ваша лошадь деревенских заразит?
— Испугали бы, конечно, если бы наша лошаденка не померла через день пути. Так мы ее в степи и бросили вместе со всеми своими пожитками. Пешком пошли. Нам не привыкать, мы крепкие. А как до деревни дошли — поклонились местному старосте. Однако, староста тоже вовсе был не дурак, понял, откуда мы путь держим. Кинул нам хлеба с салом и велел убираться. Все в округе знали, что в степях бушует неведомая зараза. Но никто не знал наверняка, что зараза эта не передается от человека к человеку.
Дети заплакали. Жены пригрозили старосте и всей деревне проклятием. Магии в моем народе ни на медяк, только пугать и могут. А мы устали так, что упали бы прямо у ворот. Тут и появился он, Митциу, отец ваш. Студент, молодой, красивый.
Объяснять что-то начал, отчаянно размахивая и жестикулируя руками. Староста сначала застыл недоуменно, потом закивал, стал поддакивать. А я еще подивился — мальчишка ведь почти, а надо же — уважают. Пустили нас в деревню в тот день.
Даже избу выделили отдельную — померла, говорят, там старушка недавно, а вам сгодится.
Мы сор из избы вымели и обживаться начали потихоньку. Непривычно было поначалу — изба, чай, не юрта.
Он вздохнул и замолчал.
А Роанна подумала о том, как давно живет без своих степей Кир-ша. Скучает, наверное. Но правду говорят — привычка, что вторая кожа. Первая слезает, а вторая прилипает так, что отодрать сложно.
Роанна осторожно покосилась на странный напиток, который слуга разлил в пиалы. Повела носом. Пахнет смесью пряностей для выпечки, выглядит как топленое молоко.
— Попробуйте, — с лукавой полуулыбкой предложил Кир-ша.
Она сделала маленький глоток. На вкус напиток оказался солено-сладким и терпким одновременно.
— Очень необычно, — сказала Роанна, прислушиваясь к миндальному сладкому послевкусию. — А что это?
— Это рамос. Приготовлен по особому рецепту, передаваемому у нас в Сагарских степях из поколения в поколение.
— А…
— Даже не просите, рецегтг не скажу, — хитро ухмыльнулся Кир-ша. — Семейный секрет.