— Согласилась, но не сразу. Пришлось рассказать, в каком ты состоянии, и что осталось тебе… впрочем, неважно. Она взяла с собой прислужницу, все необходимое для обряда. Вдове я сказал, что служительницы храма пришли совершить ритуал Очищения Водой, и она разрешила им войти. Прости, — Терри виновато развел руками,
— я не смог тебя разбудить. Я пытался, но снотворное, которое ты приняла, оказалось слишком сильным.
— И нас повенчали, пока я спала? — Ошеломляющие новости, похоже, придали ей сил, и Гведолин сумела, наконец, приподняться на локте, а Терри подсунул ей под спину подушку. — Как такое возможно?
— Учитывая нашу ситуацию — возможно. Я тоже сомневался, но жрица сказала, что если человек при смерти, то венчаться разрешено.
— Значит, теперь ты — мой муж?
— Да, Гвен. А ты — моя жена.
Невероятно. Еще невероятней, чем было вечером, когда Терри признался ей в любви. Может, она просто спит, приняв изрядную дозу сонного порошка? И все это ей сниться?
Но если это сон — то чудесный. Пусть он не заканчивается никогда. Никогда- никогда.
— И я хочу… — даже в бледном сиянии свечи Гведолин заметила, как Терри напрягся, прежде чем выговорил: — Я хочу, чтобы у нас была первая брачная ночь.
Как положено. Раз уж других ночей нам не суждено разделить вместе.
Неловкое и грузное молчание повисло между ними. Лишь трещал фитилек на свечном огарке, и блики теней играли на стенах.
— Терри… — первой нарушила сонное оцепенение Гведолин, — ты… с ума сошел, что ли? Ты хочешь… здесь… со мной? Сейчас?
— Да, да Гвен! — он порывисто наклонился вперед, сжал обе ее пылающие ладони в своих — сухих и приятно прохладных. Хочу, чтобы ты принадлежала мне, как жена: полностью, безраздельно, душой и телом.
— Но…
— И никаких «но»! Это не очень больно. Уж точно не больнее, чем тебе сейчас. А некоторым даже нравится… Что скажешь? Согласна?
— Я… да. Как хочешь, Терри. Пусть будет так, как ты хочешь.
Что еще она могла ему ответить? Переубеждать его не было ни смысла, ни желания. К тому же она знала, если он вобьет себе что-то в голову, отговаривать бесполезно. Гведолин оказалась совершенно сбитой с толку и недоумевала, зачем он женился на ней — полуживой, нищей и совершенно, как ей казалось, неинтересной девушке. Но если ее муж хочет, чтобы она принадлежала ему полностью, почему бы и нет? От нее не убудет. Уж точно не теперь.
Отойдя к креслу, стоящему возле стены напротив кровати, Терри принялся раздеваться.
Гведолин не стала стыдливо отворачиваться. Во-первых, он теперь — ее муж. Во-вторых, прежде она уже видела его голым: в первый день их знакомства в лесу, когда Терри выходил из озера, и после болезни, когда лечила его от удушающего кашля. Чего стесняться?
Сняв рубаху, он развязал тесемки на поясе и стянул штаны. Гведолин снова увидела багровые полосы, тянущиеся со спины и опоясывающие бок.
— Откуда у тебя шрамы, Терри?
Он ее муж. И теперь она имеет право знать.
— Что? — Казалось, он не ожидал вопроса и не сообразил сразу, о чем речь. — Ах, это. Когда мне было десять или около того, отец принялся учить меня обращаться со скотом: пасти, отделять телят, крыть коров. Я же хотел лишь корпеть над учебниками и поглощать книги, но кто меня спрашивал… В тот раз мы с ним оседлали лошадей и поехали ловить самого злющего быка в стаде. Набросив на быка лассо, отец крикнул, чтобы я подъехал поближе — помочь удержать веревку. Но бык, корчась и извиваясь, задел мою лошадь, а та встала на дыбы. Я отлично держусь в седле, но тогда удача была, похоже, не на моей стороне — запутавшись в веревке, я рухнул на землю. Не помню, сколько раз бык пробежался по мне, пока отец сумел, наконец, с ним совладать. Потом меня долго выхаживали, но… все это совершенно не интересно.
Сын мясника. Разумеется, его родители держали скотину за городом. И отец заставлял сына учиться своему ремеслу… Надо же, она и не знала, что Терри умеет отлично ездить верхом. А Гведолин ни разу не сидела на лошади…
И о чем только она сейчас думает?
— Задуть или оставить? — осведомился Терри, наклонившись к свече.
— Задуй.
Желтая в черных дырочках, как хорошо пропеченный блин, луна тускло освещала два силуэта на одной кровати. Словно ночной соглядатай, она бесстыдно заглядывала в окно, наслаждаясь томными объятиями, подслушивая ласковые слова, наблюдая жаркие поцелуи, вперемешку со всхлипами и шумным дыханием, даримые силуэтами друг другу.
Впрочем, луне до них не было совершенно никакого дела.
Книга не изменилась.
Как и много лет назад она была теплой. И так же притягивала, манила и звала.
Гведолин взглянула на раскрытую страницу — как обычно. А чего она ожидала? Разве за все эти годы ей попадалась на глаза какая-нибудь другая строфа?