Пушки бухают… Нет, то колокола бьют. И песня слышна — заунывная, точно плач. Это Катрина поет. Бабушка встает со своей скамеечки и бредет за угол дома, куда выходит окно Катрининой каморки. Стучит в бренькающее стекло. Да, вот оно звякает… Пока не выходит к ним Катрина. Лицо у нее опухшее, глаза красные, слезятся.
Бабушка говорит ей:
— В одиночку только плачут, я песни лучше на людях петь.
Катрина сморкается в фартук, а бабушка продолжает:
— Тут хорошо. Никто тебя не видит, и ты никого не видишь. Только небо да купол церкви.
Но Катрина пристально смотрит на крышу дома, что виднеется по другую сторону высокого каменного забора.
Бабушка следит за взглядом Катрины, ее грузное тело слегка покачивается, словно бабушка нянчит дитя. Может, она баюкает Катринино горе?
Бабушка тихо говорит:
— С домами случается то же, что и с людьми: умирают. Ты вот глядишь на этот дом…
— Куда я гляжу? — пугается Катрина. — Я никуда не гляжу. Что мне развалины?
— Да, теперь это развалины, — спокойно подтверждает бабушка, — а был когда-то богатый дом. Когда люди покидают дома, в них поселяются пауки и мыши.
Катрина вздрагивает, смотрит расширенными от страха и тоски глазами на прохудившуюся крышу, из которой ребрами выпирают стропила. Крыша щерится беззубым оскалом. Марии тоже становится жутко, она прижимается к бабушке.
— Но крыс там нет, — невнятной скороговоркой отвечает Катрина и прикрывает рот ладонью.
И этот ее жест и налившиеся темной тоской глаза окончательно пугают Марию. Но бабушка спокойно говорит:
— А откуда им там быть? Таких развалин избегают не только люди, но и крысы. — Она гладит Марию по голове странно легкой ладонью и продолжает: — Я хочу сказать, что хорошо знаю этот дом, когда-то приходилось бывать в нем.
Катрина недобро смотрит на бабушку, и та поясняет:
— Я ходила туда стирать белье. В этом доме мой Савва и познакомился с Евой, матерью Марии.
Катрина хрипло смеется:
— Теперь ваша Мария хозяйка этих развалин?
— Борух, умирая, завещал дом Фриде, экономке своей. А Фриду убило, когда бомба попала в дом.
— Вот я и говорю: теперь ваша Мария хозяйка этих развалин.
Бабушка искоса смотрит на Катрину.
— Не знаю, может, теперь там есть другой хозяин…
И тут у Катрины вырывается не то стон, не то вой. Она трясет сжатыми кулаками у самого лица бабушки, захлебывается криком:
— Все-то ты видишь, все-то ты знаешь!.. Старая ведьмачка!
Отвернув голову, бабушка говорит с упреком:
— У нас с тобой, Катрина, общая беда и общий страх. Уймись!
— Страх? — переспрашивает Катрина, и губы ее судорожно дергаются. — Страх, говоришь? И у тебя? А, ну да… ну так, конечно… Я забыла… Мне кто-то говорил… А что мне говорили? — Она трет пальцами виски. — Мне кто-то говорил… Вот не помню, что!
— Бог с ними, с людьми, — отвечает бабушка, — ты бы лучше не пила так… Разум пропьешь.
— А это мое дело! — жарким шепотом продолжает Катрина. — Что хочу, то и делаю. Если мне так легче… А! Вспомнила: твоя Мария наполовину жидовочка. Да и ты вот только что проговорилась, когда о Борухе вспомнила. Проговорилась, старая? Так вот что тебя страшит? Боишься, да? Боишься, что ее заберут в гетто?
— Боюсь, — тихо и просто отвечает бабушка. — Она — моя кровь. Да и не проговорилась я, а тебе доверилась. Доверилась, Катрина!
Но Катрина только хихикает.
