— Боишься? Страх, говоришь? — Она держится рукой за горло и хихикает, а у Марии от ее смеха бегут мурашки по коже. — Так его можно задушить. Страх можно задушить, верно? Вот так, взять за глотку…
Мария холодеет от непонятного смеха Катрины, от ее хитрого, вкрадчивого голоса, но бабушка тихо и строго говорит:
— Спать иди. Видишь, прогневила бога!
Но Катрина продолжает смеяться. Тогда бабушка, отстранив от себя Марию, всматривается в бессмысленные побелевшие глаза соседки, с трудом поднимается, подходит к Катрине и обхватывает ее за плечи.
— Спаси Христос! — бормочет она. — Верни ей разум, мать божья!
Она прижимает голову Катрины к своему животу и держит до тех пор, пока не затихают судорожные всхлипы смеха.
И наступила тишина. Удивительно добрая тишина. И в ней проклюнулся тонкий робкий лучик, лег на мягкую пыль. И прошел на мягких лапах по мягкой пыли кот. Кот пришел не один, он привел за собой звуки и голоса.
Сперва это опять был тонкий комариный писк. Потом вкрадчивый звон стекла, — так звенели хрустальные подвески люстры в столовой русского князя Белопольского. И тихий голос: «На вот, выпей».
— Я не пью, — внятно произносит Мария.
— Выпей, выпей, тебе полезно.
— Заговорила? Слава богу? Значит, жива?
— Да что ты заладила: жива, жива! Ясно, что не мертвая.
Кто-то осторожно приподнимает ее голову, губы касаются края жестяной кружки, и в рот льется горячее молоко.
«Почему молоко? — думает Мария. — Георг давал мне вино. Красное вино…»
— Ну, оклемалась маленько? — спрашивает густой мужской голос. От звука этого голоса что-то дрожит в груди Марии, она пытается открыть глаза, но веки такие тяжелые. «Сняли бы медяки», — хочет попросить Мария.
— Девчонушка… — снова говорит мужчина, и Мария благодарно прислушивается. — Эка беда творится! Что у нее там блестит на шее? Крестик нательный?
— Крестик.
— Бабушка… велела… — тихо отвечает Мария.
— Ну и носи. Носи, коли велела. Время сейчас смутное, крестик не помешает. Откуда же ты родом?
Мария шевелит губами, отвечает, но они не слышат, переспрашивают:
— А звать, звать-то тебя как? Имя твое?
— Мария.
— Хорошее имя, — по голосу слышно, что мужчина доволен.
— Пей, пей! — и молоко обжигает губы, она жадно глотает… Ее сердце переполнено любовью к людям, которых она не может увидеть из-за этих тяжелых пятаков, что лежат на глазах. От любви к приютившим ее людям, от слабости проступают слезы, кто-то вытирает ей щеки, касается век, и глаза открываются.
— Так-то лучше, — тихо говорит женщина. У нее темное морщинистое лицо, густые, сросшиеся у переносицы брови, крупный нос. — Глаза у тебя какие хорошие. Как у косули глаза-то, пугливые…
Мария долго вглядывается в лицо женщины, спрашивает:
— Кто… вы?
— Невена. Имя мое такое — Невена, А вот он — Степан, муж мой. Он-то тебя и нашел, принес обеспамятевшую.
