— Здравствуйте, — сказала она, покраснев.
— Как же вы убежали из-под стольких замков? — невесело пошутил парень.
— Кто у вас болеет? — вопросом на вопрос ответила Ева.
— Мама.
Она подождала, пока он получил лекарство.
— Как вас зовут? — спросила Ева.
Он держал в руках бутылочку с бурым лекарством и желтой сигнатуркой, руки у него были в ржавчине и ссадинах.
— Савва, — немного удивленно ответил он. — Савва Русет.
— А меня — Ева.
— Ева… — Он покачал головой и улыбнулся. — Ева!
Они стояли у окна, глядя друг на друга. Толстый провизор, растиравший в ступке порошок, вдруг засмотрелся на них, и у него выпал из рук пестик.
Ева с неосознанной досадой оглянулась на него, и тот сказал:
— Извините!
— Мне пора идти, — Савва протянул руку. — До свидания, Ева.
Она вскинулась:
— Вам надо идти? — Она не скрывала своего огорчения.
Проводив Савву до двери, она с тем же выражением огорчения протянула провизору рецепт.
— Как здоровье реба Боруха?
Ева смотрела на провизора, не понимая.
— Передайте ему мое почтительное пожелание здоровья.
Ева молчала.
Выдавая ей порошки, провизор сказал:
— У него скоро умрет мать: чахотка.
— У кого? — замирая, переспросила Ева. — У кого умрет мать?
— Я говорю о матери Русета. Вы же с ним знакомы? С Саввой?
Ева схватила коробочку и выскочила за дверь, но Саввы уже не было.
Через несколько дней тот же провизор опять сказал Еве:
— Сегодня будут хоронить мать того слесаря… Саввы Русета.
Провизор старательно упаковывал порошки в синюю картонную коробочку и ждал расспросов Евы.
— Это большое несчастье, — продолжал он, так и не дождавшись от Евы ни единого слова. — Когда дети хоронят родителей, — большое горе. А когда родители хоронят детей… Никому бы этого не дождаться, даже врагам нашим!
Провизор поднял на Еву усталые в красных прожилках глаза.
— Фунт мятных лепешек для Фриды? Я помню Фриду совсем ребенком, она и тогда любила мятные лепешки. Да-да… Фрида могла бы выйти замуж, будь она побогаче. Когда человек богат, он может себе позволить быть некрасивым и даже злым. Но быть некрасивой бедной девушке… Такой лучше не родиться на свет. Я очень рад, что у меня нет дочерей, все сыновья. С мальчиками легче, мне не надо готовить приданое. Я не завидую вашему отцу: полный дом девчонок. И каждой надо приданое! Боже мой, с ума можно сойти от таких забот. Вот если вы будете умницей, если сумеете угодить своему дяде Боруху… Это будет большое счастье для вашей семьи.
Ева протянула руку и взяла с чашки весов фунтик с конфетами. Разговорившийся провизор рассеянно следил, как она укладывает покупку в корзинку, но затем спохватился, вежливо подал синюю коробочку с порошками для реба Боруха.
— Передайте мои пожелания.
Но Ева не уходила, и провизор, направившийся было в заднюю комнату, выжидательно приостановился.
— У него есть… сестры? — Ева и сама не знала, зачем она это спросила.
— Сестры? У кого должны быть сестры?
— Я говорю о Савве… Кто у него теперь остался?
— Вы спрашиваете про этих Русетов? — Провизор вернулся к стойке. — Такое большое несчастье, ай-ай! Теперь их осталось двое: Савва и бабушка, мать его матери.
— У него нет сестер?
— А почему у него должны быть сестры? У него нет сестер и нет братьев. Он был единственным сыном. А я бы не сказал, что это счастье, когда ты один как палец.
Окно комнаты, в которой спала Ева, выходило на крышу амбара. Узкое, зарешеченное, оно почти не пропускало света. Комната была темной, пустой и холодной. На стенах пучились флюсами обои ржавого цвета. У одной стены стоял раскорякой пузатый рассохшийся комод, у другой — железная кровать; у окна — плетеный стул, да еще был табурет, на котором стояли белый эмалированный таз и такой же белый эмалированный кувшин для умывания.
Сидя у окна, Ева смотрела, как на черепичную крышу амбара сыпались желтые листья акации. И было удивительно глухо во всем том мире, который окружал Еву.
— Ева! — Кашель и одышка мешали старому Боруху излить на домочадцев обиду за свой страх. — Прячетесь…
Но тут поспешил на помощь визгливый голос Фриды:
— Ева! Ева!
Ева отвела взгляд от бесшумно танцующих листьев и вышла из комнаты.
Борух сидел в своей качалке у окна гостиной. Еву почему-то поразило, что вот и старый Борух сидел у окна и смотрел, как облетают акации. Она впервые подумала, что Борух одинок, и впервые пожалела его.
— Где ты была, Ева?
— Там… в комнате, где я сплю.
— И что ты делала?
— Я смотрела… Я тоже смотрела в окно.
— Почему «тоже»? — удивился старый человек. — Почему «тоже», Ева?
— Но вы же смотрите в окно, — ответила Ева. — И я тоже смотрела.
— Я смотрю в окно? Откуда ты взяла, что я смотрю в окно?
Теперь удивилась Ева:
— Но вы же сидите у окна!
— И что с того? Я могу сидеть у окна, но мне вовсе незачем смотреть в окно. Что я там могу увидеть интересного? Что ты увидела через свое окно? На кого ты смотрела? Там же видна только крыша амбара. Может, кто-то залез на крышу?
— Но ведь сейчас листопад, — тихо сказала Ева.
— О чем ты говоришь, Ева? — Борух даже приставил ладонь к уху. — Я что-то тебя не понимаю. О чем ты говоришь?
— Листья… Я смотрела, как опадают с акации листья.
