— Что она там бормочет, ты слышишь, Фрида? Может, ты понимаешь, о чем говорит Ева?
А Фрида ответила:
— Вы и сами хорошо слышите, реб Борух.
— Но какое ей дело до листьев? Скажи, какое твое дело до листьев, Ева? Листья с акации!.. А если с клена?
— Листья с клена уже облетели.
— Нет, ты только послушай ее, Фрида! А что, если она ненормальная, эта самая Ева?
— Вам виднее, реб Борух, — коротко ответила Фрида.
В комнате застыло тягостное молчание. Борух поглядывал то на Еву, то в окно, пытаясь разрешить для себя какую-то загадку. Фрида, поджав губы, быстро вязала на спицах теплый набрюшник для хозяина и казалась поглощенной своей работой. Ева смотрела в пространство и думала о Савве, о его покойной матери, которой она никогда не видела, и о словах провизора: «А я бы не сказал, что это счастье, когда ты один как палец…»
— О чем ты думаешь, Ева?
Вопрос Боруха застал ее врасплох, она оглянулась на старого больного человека, своего родственника, и ответила искренне:
— Сегодня умерла мать Саввы Русета.
— Кто это Савва Русет?
— Слесарь, который ставил замки в вашем доме.
— А тебе какое дело до его матери?
— Но она же умерла, — упрямо повторила Ева. — И осталась ее старая мать.
— Чья мать умерла, а чья осталась?
— Умерла мать Саввы Русета, а осталась мать его матери. Бабушка.
— Так почему у тебя болит голова о чьей-то бабушке? Кто она тебе?
— Никто, — ответила Ева ровным голосом.
В руках Фриды по-прежнему быстро мелькали спицы, но губы ее были растянуты в ироническую усмешку, которая яснее слов говорила: «Вы теперь видите, реб Борух, кто ваша Ева?»
— Так почему тогда ты думаешь об этой бабушке, раз она тебе никто? Ты можешь мне это сказать? — продолжал допытываться Борух.
— Я подумала… Мне сказал провизор, что это очень большое горе, когда родители хоронят своих детей. Он этого не желает даже своим врагам. — И только сказав это, Ева вспомнила, что старый Борух похоронил свою взрослую дочь и проклял своего единственного сына.
Она испугалась и замолчала. Что он сейчас сделает? Закричит, зайдется кашлем, швырнет в нее палкой? Ева уже знала, что в гневе, как и в горе, люди ведут себя по-разному, а она не сомневалась, что причинила боль старому одинокому человеку, напомнив о его потерях. Она ждала, боясь пошевелиться.
Но Борух молчал. Он сидел, свесив голову на грудь, прикрыв глаза опухшими веками. Он спал.
Дождливые дни перемежались с солнечными, и осень напоминала весну своим непостоянством. Старый Борух тоже становился все более капризным: то он сидел в гостиной, спиной к окну, то приказывал вытаскивать кресло-качалку во двор и грелся на солнце. Фрида затеяла большую осеннюю стирку, и в летней кухне с рассвета дотемна стояла над деревянным корытом крупная старуха с темным лицом и распаренными жилистыми руками. Во дворе на ветру туго вздувались крахмальные пододеяльники и простыни с голубыми каймами, веселые клетчатые скатерти. Мертвый дом вдруг ожил и, подняв паруса, поплыл под синим небом.
— Ева! — кричала Фрида. — Берись развешивать полотенца. Долго ты будешь копаться, Ева?
Ева хватала таз с мокрым бельем, сгибаясь под его тяжестью, тащила в другой конец двора, где еще были свободные веревки. Прежде чем повесить полотенце, она встряхивала его так, чтобы получился гулкий хлопок, и вот уже ветер рвал у нее из рук новый парус.
— Ева!
И Ева мчалась к Боруху, потупясь, выжидательно останавливалась рядом с креслом.
— Ева, почему ты не смотришь на меня? Тебе противно на меня смотреть?
Ева поднимала голову и взглядывала на Боруха. А он спрашивал с угрюмой подозрительностью:
— Отчего тебе сегодня так весело, Ева? Что-нибудь случилось?
Но раз он ничего не видит и ничего не слышит, разве ему объяснишь? Она и сама толком не понимает, откуда пришла радость. Возможно, ее принесла старуха с темным лицом и распаренными руками, или ветер и солнце, или же птичьи стаи? Ева хитрила:
— Я люблю когда большая стирка.
Борух недоверчиво всматривался в ее оживленное лицо, потом махал рукой, отпуская Еву.
— Ева! — кричала Фрида. — Чтоб ты так ходила за моей смертью: пошла да сгинула!
Она спросила у Фриды:
— Кто эта старуха?
По губам Фриды зазмеилась усмешка:
— Ты не знаешь? Бабка того слесаря… Русета.
Так познакомилась Ева с матерью матери Саввы. А вечером забежал и он, Савва. Ева увидела его, когда он уже стоял рядом с бабушкой. Он что-то говорил, а старая женщина, слушая, кивала головой в темном платке. Ее красные руки висели вдоль тела.
Когда Савва направился к воротам, Ева, отводя в сторону мокрые полотнища простынь, вышла навстречу. Увидев ее, он почему-то удивился, словно ему было непонятно, как она могла очутиться здесь, в этом дворе, завешанном сохнущим бельем. Ей хотелось сказать, что она знает о смерти его матери, что она понимает и разделяет его горе и горе его бабушки. Но не все умеют говорить слова утешения. Не умела говорить их и Ева.
— Теперь я знаю вашу бабушку, Савва.
Он кивнул, все еще глядя на Еву с удивлением.
— У вас хорошая бабушка.
