— Я не хочу видеть тебя, матушка! — вскричал он, отворачиваясь и защитным движением отгораживаясь от неё подушкой, которую он прижимал к груди. — Это ты сделала так, чтобы госпожу Эллейв арестовали! Почему ты её ненавидишь? Она ничего плохого не сделала! Она хорошая, она самая лучшая на свете!
— Сын мой, как ты смеешь дерзить мне?! — вспыхнула родительница. — Что за чушь! Арест вашей с Онирис драгоценной Эллейв — полностью её собственная заслуга, я тут совершенно ни при чём! При всём желании я бы не смогла такого добиться, я не настолько могущественна! Не смей обвинять меня в том, к чему я не имею никакого отношения!
Ниэльм выскочил из постели и бросился в комнату Онирис.
— Сестрица! Сестрица! — звал он.
Дверь открылась, и он уткнулся в Онирис, которая раскрыла ему объятия и прижала к своей груди. Он попросил разрешения спать в её комнате, и она позволила. Полночи мальчик то и дело принимался всхлипывать, и Онирис шептала ему успокоительные слова, гладила по волосам и целовала. Спали они оба очень плохо: Ниэльм стонал и плакал во сне, а у Онирис болело сердце. Под утро она приняла дозу своего лекарства, но уменьшенную, потому что после предыдущей ещё не прошло двенадцати часов.
Только следующей ночью ей удалось встретиться во сне с Эллейв. Та шла к ней по песчаному пляжу под закатным небом, и Онирис со слезами с разбегу влетела в её объятия.
«Родная... Любовь моя, красавица моя, — нежно успокаивала её та, осыпая всё её лицо жаркими поцелуями. — Мы всё преодолеем, иначе и быть не может! Мы будем вместе, я обещаю тебе. Самая родная на свете девочка... Самая чудесная, с самыми ласковыми глазами... Любимая моя Онирис...»
Онирис таяла от нежных слов, истекая ручьями сладостных слёз, и не выпускала избранницу из исступлённых объятий.
«Ниэльм просто убит горем, — сообщила она. — Он поссорился с матушкой, обвинив её в том, что она подстроила твой арест... Вчера он полночи плакал в моей комнате».
В изгибе сдвинутых бровей Эллейв проступила боль и нежное сострадание, она горько покачала головой.
«Бедняга... Как бы мне хотелось прийти к нему во сне и обнять! — вздохнула она. — Но он пока мал для этого. Я напишу ему письмо, но постарайся не допустить, чтобы оно попало в руки твоей матушки. А то она ещё вздумает порвать его, не отдав Ниэльму...»
К счастью, письмо благополучно попало прямо к адресату. Оно пришло уже на следующий день около трёх часов пополудни, когда матушки не было дома. Батюшка Тирлейф был предупреждён, а поэтому сразу же вручил конверт Ниэльму.
— Сынок, тут тебе госпожа Эллейв прислала несколько строк. Сам прочитаешь или тебе прочесть вслух?
— Сам! — вскричал мальчик, хватая конверт.
«
У Ниэльма дрожали губы, когда он читал это. Дочитав, он твёрдо сжал их.
— Я больше не буду плакать, обещаю, госпожа Эллейв! — сказал он.
А поздним вечером этого же дня Онирис, сидя в библиотеке, услышала, как матушка выскользнула из своего кабинета и направилась в сад. Сердце ёкнуло, и внутренний голос велел Онирис: «Проследи. Тут что-то нечисто!»
Она даже переобуваться не стала, так в домашних туфлях и выскользнула следом за родительницей, бесшумно ступая по тонкому слою хмари. Матушка, воровато оглядываясь, шла в беседку, где её ждала закутанная в плащ с поднятым капюшоном фигура.
— Ну наконец-то, моя прекрасная госпожа, владычица моего сердца! — сказала фигура приглушённым и бархатным, чувственным голосом — то ли низким женским, то ли высоким мужским. — Ты обращаешься со мной как с особой второго сорта, даже в дом не пускаешь... Но я прощаю тебя, моя высокомерная госпожа. Ты же знаешь, что я всегда у ног твоих... У ног твоих, моя богиня!
И фигура, упав на колени, принялась покрывать поцелуями руки матушки. Та испустила устало-нетерпеливый вздох.
— Перестань, Вимгринд, здесь не театр, — сдавленным полушёпотом сказала она. — Ты сказала, что хочешь поговорить без лишних ушей... Я слушаю.
