— У меня такое же чувство относительно тебя, госпожа Одгунд, — смущённо пролепетала девушка.
Глаза навьи-капитана стали обволакивающе-тёплыми, а пожатие рук — очень крепким.
— Не будет ли дерзостью с моей стороны, если я поцелую тебя? — шепнула она.
Сердце Онирис не просто купалось, оно тонуло и захлёбывалось в этой мягкой, щекочущей и тёплой бездне смущения. Слова беспомощно затерялись в дожде, только озорной и светлый, звенящий и чистый, серебристый смех стал ответом на вопрос Одгунд. Та снова очарованно улыбнулась и ласково поцеловала Онирис в обе щеки, а потом очень бережно и целомудренно — в губы.
— Арнуг говорил, что ты — тёплая звёздочка, которая согревает сердце своими живительными лучами и исцеляет его от боли, — проговорила она, любуясь Онирис задумчиво и зачарованно, проникновенно-нежно. — Он рассказал, как ты спасла его из ледяного панциря во сне. Думаю, твоё сердце и есть та самая звёздочка. Только бы этому сердечку поменьше пришлось страдать! Ну ничего, Эллейв согреет его своей любовью. Клянусь всеми громами и молниями, я ещё никогда её такой влюблённой не видела! Она прямо сияет от счастья и нежности, когда говорит о тебе. И теперь я понимаю, почему. По-другому и быть не может.
Ливень запер их в ротонде, и они стояли, не размыкая рук и не сводя глаз друг с друга. Вдруг с губ Онирис слетело:
Глаза Одгунд подёрнулись штормовым холодом, дохнули жестокой бурей, и она хрипловато закончила:
О ней — о госпоже Аэльгерд. Уже не тёплые глаза смотрели на Онирис, а два стальных клинка, две грозные, занесённые для страшного удара штормовые волны — сутулые, медленно поднимающиеся горы холодной, убийственной, тёмной воды. Сердце Онирис пискнуло пойманным зверьком, заметалось, насмерть перепуганное, и захлебнулось, похороненное под рухнувшей на него колоссальной массой бесконечной и беспощадной воды...
— Милая... Всё хорошо, не бойся. Не бойся.
Её крепко держали руки Одгунд: одной навья-капитан прижимала девушку к себе, а вторая поглаживала её по волосам. Сердце-звёздочка... Онирис, поймав ртом воздух, наращивала яркость света, разжигала тепло, и лучи брызгали во все стороны, прогоняя чёрные и дышащие смертоносным ветром тучи. Она была уже не маленькой тёплой звёздочкой, а летней Макшей, непобедимо-яркой, радостной, живительной. Тучи трусливо разлетались, таяли, дрогнувшим войском обращались в бегство от её победоносного наступления. Море успокаивалось, всё тише и безмятежнее вздымалась его грудь — уже не чёрная и страшная, а лазоревая, светлая и добрая.
Рука Одгунд лежала на её голове, а дыхание тепло щекотало висок:
— Девочка моя милая... Ты сама не подозреваешь, кто ты. Ты — белокрылая птица, которая целительным натиском врывается в душу и изгоняет всё темное и дурное, болезненное и горькое.
А белая птаха, распластав обнимающие крылья на груди Одгунд и зажмурившись со слезинками на ресницах, сама дрожала и загнанно дышала.
— Ты вышибла это из меня, — потрясённо прошептала Одгунд. — Разогналась и вышибла. Ты сама не ушиблась, милая? Не разбилась? Как ты, светлая моя?
Онирис мелко дрожала, прижимаясь к её груди, и по её щекам непрерывно катились солёные ручейки.
— Нет, ничего... Цела, моя родная. Перепугалась, но цела. Моя ж ты девочка... — Объятия Одгунд стали непобедимо-крепкими, защищающими, нежными, а шёпот дышал то на лоб, то в волосы, то танцевал на бровях Онирис: — Детка... Ты такое светлое чудо, что не сказать тебе «я люблю тебя» будет просто преступно. Я посмеивалась над Арнугом, который влюбился в тебя с первого взгляда, а теперь мне не до смеха, потому что я и сама попалась... Сама угодила в плен этого чуда. Я люблю тебя, прекрасная Онирис. Прошу тебя, не покидай нас никогда! Отправляйся на Силлегские острова за Эллейв — только это и правильно, только так и должно быть! Батюшка и братцы когда-нибудь к нам присоединятся. Всё будет хорошо, ничего не страшись. Иди смело за своей любовью.
Дрожь понемногу уходила, Онирис согревалась в объятиях Одгунд, а ливень всё низвергался из туч на землю, гремел серебристой стеной, испещряя лужи непрерывной мелкой рябью. Казалось, что прошла уже целая вечность: сотни битв отгремели, сотни листопадов отшумели, сотни вёсен отпели и отцвели. Даже не верилось, что было-то всего четыре строчки... Четыре строчки из поэмы «Сто тысяч раз», огромные и дышащие, точно живые, хлещущие башни волн.
