— Кажется, я знаю, отчего это, — проговорила она и вскинула взгляд на сестру. — У неё удивительное сердечко, которое врачует чужие душевные раны... Вот только само страдает при этом. Меня и Арнуга она уже исцелила, а теперь вот с твоей старой болью столкнулась, Трирунд. Ты сейчас видела что-нибудь?
Та стояла ошеломлённая, неотрывно глядя в лицо Онирис — бледное, с безжизненно закатившимися глазами и приоткрытым посеревшим ртом.
— Я... Я видела белую птицу, которая с размаху врезалась в меня, — пробормотала она потрясённо. — Сломала свои крылья и упала...
Одгунд застонала сквозь стиснутые клыки, гладя девушку по щекам.
— Сломала... Проклятье... Нет, нет, пташка моя, нет... Давай, оживай, родная! Ты нужна нам!
Лекарство сейчас было бесполезным, Онирис всё равно не могла глотать. Положив руку ей на грудь и сосредоточенно сдвинув брови, Одгунд проговорила:
— Я, конечно, не лекарь... Но единственное, что мы сейчас можем сделать для её сердечка — это дать ему всю нашу любовь, какая только в нас есть. Может быть, это поможет ему, поддержит хоть как-то. Эллейв, делай так же, как я! Просто вливай в неё свою любовь... Пусть белые крылышки этой чудесной птахи срастаются...
Теперь на груди Онирис лежали две руки. Одгунд, встав у скамейки на колено, склонилась над её изголовьем, а Эллейв, держа изящную кисть супруги на своей ладони, вжалась в неё губами.
Шелестела листва, сквозь которую пробивались лучи Макши. Далёкая картинка: абордажная стычка, на Трирунд наседают два противника, она отражает удары, клинок звенит о клинок. В тело вонзается сталь, кровь пятнает мундир. Шрам не только через бровь: по всему телу осталось много рубцов. Израненная, она всё-таки вышла победительницей из этой схватки; её перевязали, она снова рвалась в бой, но потеряла много крови. А потом известие: матушку задело ядро из хмари, кровь хлынула горлом — скорее всего, она не жилец... Кто-то из офицеров донёс ей эту страшную весть. Палубы двух сцепленных в абордаже кораблей залиты кровью, а тех, кто тяжело ранен, невозможно отличить от убитых. Где-то сражалась сестра, Трирунд не видела её корабль, хотя представляла, где он сейчас мог находиться. Одгунд тоже нужно сообщить.
Они победили спустя полчаса, но матушка лежала в лазарете бездыханная. «Госпожа корком, тебе нужно отдыхать!» — кажется, корабельный врач... Или помощник? Нет, отдыхать — потом, а сейчас она спустилась в шлюпку, чтобы плыть на флагманский корабль — к матушке. С окровавленными повязками, шатаясь, поднялась на борт. Сестра и Арнуг были уже здесь, матушка лежала на столе, и её глаза были прикрыты не до конца. В щелях век белели глазные яблоки. Арнуг — весь в мелкую красную крапинку: матушкина кровь на него брызнула. А теперь красная жидкость из её вскрытых жил стекала в кувшин. «Зачем это?» — «Придётся заспиртовать её тело. Иначе до погребения не дотянет».
Кровь и спирт — всего один глоток страшного поминального напитка. Позже кровь заменят ягоды, но слаще от этого напиток не станет, так и останется суровым, как действительность этой битвы, беспощадная и горькая.
А сейчас у Онирис глаза были так же не полностью прикрыты, как тогда у госпожи Аэльгерд, но веки трепетали — она приходила в себя. Над ней шелестела крона дерева, под спиной была скамейка, а на груди лежали две руки, из которых в сердце ей струилось тепло.
— Онирис... Любимая, счастье моё, радость моя... — Голос её родного волка.
— Давай, давай, пташка... Ты умница. — Тёплый голос Одгунд и её тёплый, как отвар тэи, взгляд. — Вот так, умница, родная... Всё хорошо, мы с тобой. Мы любим тебя, детка.
Грудь снова задышала — сначала потихоньку, крошечными вдохами, а потом всё свободнее. Остатки кристаллов боли ещё торчали, но уже оплыли, подтаяли, ледяное удушье отступило, и тёплый, пахнущий морем воздух целительно струился внутрь.
А ещё живительное тепло губ Эллейв окутало её, ласково защекотало, нежной струйкой весеннего тепла пролилось в грудь, проникло к сердцу.
— Онирис! Любимая, как ты?
Самые родные и прекрасные на свете глаза любимого волка нежностью своих детских ресниц гладили измученное, надорванное, снова споткнувшееся сердце. Тревога, любовь, забота, страх потери... Хотелось её поскорее успокоить, и ещё слабая рука Онирис поднялась и обвилась кольцом вокруг её шеи, а Эллейв приподняла её, поддерживая в объятиях.
— Всё хорошо, родная, — тихий, как у тяжелораненой, голос пробился наружу, к этим взволнованным глазам.
— Давай-ка лекарство примем. — Одгунд заботливо поднесла к губам Онирис стакан с растворённой дозой из карманного пузырька. — Пташка ты моя, девочка моя хорошая... Опять ты другим помогаешь, а сама страдаешь... Плохо это, не должно так быть.
— Я... иначе не умею, — хрипло простонала Онирис. — Может, и можно как-то по-другому, но я не знаю, как.
Она медленными, трудными глотками осушила стакан. Одгунд держала его и аккуратно наклоняла по мере опустошения, а потом бережно промокнула губы Онирис платком.
— Не знаешь? Ничего, думаю, Игтрауд сможет тебе подсказать. — И вскинула взгляд на сестру: — Что, Трирунд? Оно ушло из тебя?
