«Хорошо... Любовь моя, — исправлялся он. — Я не могу не думать об этом. Я очень боюсь, что это навредит тебе и малышу. Да и в другое время, когда ты не вынашивала дитя, мне было крайне тяжело мириться с этим. Ты точно уверена, что не наносишь себе вред?»
«Нет, мой дорогой Арнуг, — нежно говорила Игтрауд. — Моё здоровье в полном порядке, я не испытываю недомоганий и упадка сил. Госпожа врач, которая наблюдает меня, говорит, что не понимает, откуда в таком хрупком теле, как моё, берётся столько сил... Думаю, это о чём-то говорит, мой родной. А на время вынашивания я прекратила голодные дни, не тревожься».
О, Игтрауд многое пришлось исправлять в Арнуге после сурового матушкиного воспитания! Она долго отогревала его, приучала к нежности, а привычку вскакивать перед ней навытяжку искореняла в нём. Смешно и грустно было вспомнить их первую брачную ночь... Она вышла отложенной на три месяца, потому что сразу после свадебной церемонии Арнугу пришлось уйти в море. Вернулся он ночью, но не осмелился побеспокоить супругу и даже не поднялся в спальню — так до утра и просидел в кресле перед камином, потому что не мог спросить у жены разрешения лечь в постель. Это показалось Игтрауд какой-то дичью. Утром она обнаружила спящего Арнуга в кресле перед угасшим камином и в недоумении тронула его плечо. Тот мгновенно проснулся и вскочил, вытянувшись по стойке «смирно».
«Арнуг, разве я твоя начальница? — сказала Игтрауд удивлённо, ласково и чуть укоризненно. — Это совсем не нужно, расслабься».
Но Арнуг не мог быть расслабленным и небрежным в присутствии жены. Он замирал, ловя каждое слово из её уст, потому что так было заведено в его семье, так вёл себя его батюшка по отношению к матушке, которая сама была из потомственных морских офицеров. Она не особенно умела дарить тепло, не приветствовала нежностей, и если бы не дядя и тётя со стороны отца, Арнуг вырос бы точно таким же, как она. К счастью, у него был и другой пример, поэтому он всё-таки имел некоторое понятие о теплоте и сердечности, хотя дома не имел ни возможности, ни разрешения их проявлять. Добрый и ласковый дядюшка на время отогревал его, а матушка опять «замораживала». Такое воспитание всё же дало свои плоды, поэтому при первой встрече Игтрауд увидела могучего и рослого, великолепного капитана, исполненного не слащавой, а очень мужественной красоты, но, увы — холодного, как айсберг. И это он был ещё далеко не такой холодный, как его матушка, это он ещё имел некоторое представление о том, как следует проявлять теплоту! И чуть-чуть проявлял — редко, неумело и несмело.
Пришлось Игтрауд сказать своему новоиспечённому супругу: «Милый Арнуг, забудь всё, чему тебя учили дома. Я — не твоя матушка, я твоя жена. И я — другая. Я люблю тепло и нежность, люблю и проявлять их, и получать в ответ. Ну что, будем учиться?»
До Игтрауд он не знал и телесной близости, она стала его первой женщиной. Лишь целоваться он умел: этому его когда-то научила Одгунд, а Трирунд хотела обучить и остальному, но он испугался и просто сбежал. Все они тогда были нетрезвы. Потом, протрезвев, они решили, что всё же лучше оставаться друзьями, как и раньше, а этот случай забыть.
И они остались друзьями. А потом они участвовали в Гильгернском сражении, которое оставило в их душах рану, увенчанную холодной и несокрушимо гордой бриллиантовой звездой. Светловолосая и светлоглазая поэтесса, собиравшая материал для поэмы, сперва показалась Арнугу какой-то несерьёзной, совсем неопытной девчонкой — что такая могла написать? Что она знала о сути морской службы, об этой непростой стезе? Но когда он увидел в её глазах слёзы, он сердцем понял, о ком они. Она любила госпожу Аэльгерд, и для неё гибель навьи-флотоводца тоже стала огромной болью. Арнуг сперва не знал точно, в какой именно момент влюбился — осознал он свои чувства гораздо позднее, но теперь, по прошествии времени вспоминая эти события, мог сказать: это случилось, когда он увидел её слёзы. Когда она умолкла и долго не могла снова заговорить. Когда её дрожащая рука приняла из его руки стакан воды. Когда она очень ласково и бережно коснулась его душевной раны, почти совсем её не потревожив.
Когда он прочёл её поэму, он всё ещё не осознавал, что любит её. У него из-за матушкиного холодного воспитания были трудности с распознаванием собственных чувств — как, впрочем, и у Дамрад.
Когда он нашёл и перечитал все её изданные на тот момент стихи, он всё ещё не понимал, что любит. Он полагал, что просто увлечён её творчеством, а не ею самой. И только когда он увидел её, исхудавшую, еле различимую под одеялом, его точно молнией шарахнуло. Он не представлял своей жизни не только без написанных ею строчек, но и без вот этих огромных глаз, без этой ясной, горьковато-светлой улыбки, без незримых крыльев душевной силы, которые чувствовались у неё за плечами.
