Между рейсами у Эллейв бывали периоды отпуска. Время было мирное, Длань ни с кем не воевала, и график несения службы не отличался большой напряжённостью. В следующий рейс ей предстояло уйти только в конце весны, в последних числах бломенмоанна, а пока им с Онирис представлялась возможность встречаться не только в снах, но и наяву, хотя тайно от родных Онирис это было делать не так просто. Отпрашиваться со службы, сказавшись больной, та уже не могла, поскольку её самочувствие уже достаточно улучшилось; для полноценных встреч оставались только выходные, а в будни Онирис могла выкроить время на свидание, только если освобождалась пораньше. Это не всегда получалось, и если встреча отменялась, Онирис посылала Эллейв в обеденный перерыв записку с предупреждением: «Сегодня пораньше выбраться не смогу». Но и в такой день они могли ненадолго увидеться: после службы Онирис не сразу ехала домой, а час-два гуляла, у неё дома к этому уже привыкли и смирились.
Страстная, ненасытная Эллейв была готова заняться любовью всегда, в любой миг. Редкое их свидание обходилось без жарких и сладостных объятий, без единения с сияющим древом любви внутри у обеих. Их взаимная страсть, взаимное желание достигло своего пика, и Онирис, утопая в бескрайней звёздной вечности глаз возлюбленной, понимала, что это совсем ей не приедается, не наскучивает. Каждый раз у этого погружения обнаруживались новые оттенки чувств, новые восхитительные подробности, и эти путешествия в ласковую, разумную, обнимающую её бездну Онирис так полюбила, что не представляла своего существования без этого. Но порой её вдруг пронзала горькая мысль: а вдруг она сама однажды наскучит Эллейв, вдруг та пресытится ею? Та, осыпая её бессчётными поцелуями, убеждала:
— Любимая! Как ты можешь наскучить мне, если ты живёшь во мне хрустальным цветком с сияющими лепестками? Без его света моё сердце погружается в зимний холод и мертвящую тоску.
— А если этот цветок померкнет, утратит для тебя свою красоту? — не унималась Онирис.
— Это невозможно, любовь моя, просто невозможно, — рокотала страстными волчьими нотками в горле Эллейв. — Ты — источник моей жизни, моё сердце бьётся только тобой, живёт только для тебя!
Но Онирис была не единственной любовью Эллейв. Любовь к морю была в ней неистребима, она устремлялась в его объятия снова и снова. Чтобы попытаться хоть немного понять эту страсть, Онирис нашла и прочла поэму «Сто тысяч раз», а также запоем проглотила мемуары госпожи Аэльгерд — все четыре тома. Она не была знакома с легендарной навьей-флотоводцем при её жизни, и мемуары стали единственной возможностью соприкоснуться и познакомиться с её личностью. Также она нашла в главной столичной художественной галерее картину, сюжет которой был посвящён похоронам госпожи Аэльгерд. На полотне был изображен открытый гроб, обложенный ветками хвойных деревьев и пышными венками из искусственных цветов; в нём покоилась госпожа адмирал — в великолепном мундире с пустым рукавом, прицепленным спереди за пуговицу. Лицо навьи-флотоводца было покрыто белой шёлковой маской, в изножье гроба сверкали её награды и лежало оружие. Рядом художник изобразил облачённое в траурные одежды семейство госпожи Аэльгерд, но в центр внимания зрителя поместил фигуру Владычицы Дамрад в морском мундире и с непокрытой головой. Если кисть живописца не обманывала и не льстила чрезмерно внешности бывшей правительницы Длани, Дамрад не отличалась самым высоким ростом среди своих соотечественниц, но обладала превосходным телосложением, которое выгодно подчёркивал красивый мундир, сидевший на ней как влитой. Черты лица можно было назвать красивыми, но красота эта выглядела суровой и резкой, беспощадной, словно стальной клинок. Природа наградила Владычицу прекрасными белокурыми волосами, но на последнем её портрете, написанном по карандашному рисунку одного из её мужей, который увлекался изобразительным искусством, Дамрад была обрита наголо, с темени свисала лишь одна прядь, заплетённая в косицу. На этом последнем изображении Владычица, облачённая в великолепные доспехи, преклонила колено перед госпожой в белоснежных одеждах и навеки застыла в поцелуе руки этой темноглазой красавицы из Яви. Из подписи к этой картине следовало, что госпожа в белом — Ждана, супруга княгини Лесияры, правительницы женщин-кошек.
Они смотрели на эту картину вместе: Онирис закончила работу на час пораньше, и они с Эллейв отправились на прогулку. Погода стояла чудесная, солнечная и тёплая, и они побывали в главном городском саду, прошлись по морской набережной и заглянули в художественную галерею.
— Мне кажется, у тебя с Дамрад есть что-то общее, — заметила Онирис.
Эллейв хмыкнула, провела рукой в белой перчатке по отрастающему коротенькому золотистому ёжику.
— Не знаю... Разве что, причёска, — усмехнулась она. — А в остальном — ничего общего.
Онирис помолчала, рассматривая картину.
— Такое впечатление, что к этой госпоже в белом у Дамрад особенное отношение, — тихо промолвила она.
