Последние слова утонули в исступлённо-жадной ласке слившихся губ. Истосковавшиеся, соскучившиеся по настоящему, живому единению, они были готовы съесть друг друга, и несколько минут в повозке слышалось только бурное дыхание и звуки влажных и глубоких поцелуев.
— Я буду изнывать в ожидании, прекрасная моя, — прошептала Эллейв, водя по щекам и подбородку Онирис суставами пальцев. И приглушённо, страстно прорычала: — А ты не можешь улизнуть со службы, как тогда? Ты не представляешь, как во мне всё пылает... Как я хочу оказаться внутри тебя...
Онирис застонала и опять жадным ртом впилась в губы возлюбленной — всегда готовые, неизменно горячие.
— Увы, — сквозь взволнованное дыхание проговорила она наконец. — Мне уже стало настолько лучше, что отпрашиваться, ссылаясь на недомогание, будет слишком неудобно... Я могу только постараться разобраться с работой побыстрее. Если мне удастся освободиться к трём, у нас с тобой будет время часов до шести... А потом мне нужно возвращаться домой, иначе родные опять станут беспокоиться.
— М-м, три часа твоей любви — это так мало... Я готова сутками не выпускать тебя из объятий! — пророкотала Эллейв, щекоча жарким дыханием её губы. — Но придётся радоваться тому, что есть. Хорошо, милая, я буду ждать. Где забрать тебя? Там же, где и в тот раз?
— Да, — выдохнула Онирис, трепеща ресницами от щекотки губ возлюбленной на своей шее. — Свою повозку я отпущу, чтоб не приезжали вечером за мной. Я теперь часто хожу пешком, так что подозрения это не вызовет. А по вечерам иногда гуляю, наслаждаясь хорошей погодой, так что, возможно, даже до семи получится побыть вместе...
У Эллейв вырвался рычащий стон.
— Любимая, сколько мы ещё будем прятаться? Когда я наконец смогу назвать тебя своей женой и любить открыто и законно?
Онирис вздохнула и уткнулась в её плечо. От мундира пахло чистотой: его обрабатывали в портовой помывочной для моряков.
— Я не знаю, Эллейв... Я понимаю, что этот вопрос неизбежно встанет, что бесконечно это оттягивать невозможно. Но мне страшно... Я даже представить боюсь, как матушка это воспримет.
— Ей придётся столкнуться с этим, — твёрдо сказала Эллейв, приподняв её лицо за подбородок. — Она не сможет держать тебя около себя всю жизнь, как бы ей того ни хотелось. Радость моя, я снова вынуждена побеспокоить тебя этим неудобным вопросом: когда я смогу прийти просить твоей руки? Я достаточно долго ждала, пока ты окрепнешь, но теперь, когда тебе стало лучше, я возвращаюсь к этому делу. Нужно что-то решать.
Онирис, испустив тяжкий вздох и опять спрятав лицо на плече Эллейв, умолкла. Потом, подняв голову, грустновато и чуть устало ответила:
— Матушка собирается чуть позднее этой весной съездить в Верхнюю Геницу в гости к тётушке Бенеде. Мы стараемся туда ежегодно ездить, хотя, бывает, и пропускаем год... Вероятно, тогда и представится удобная возможность. Вся семья будет в сборе... Тётя Беня нам как родная, матушка её очень уважает и прислушивается к ней. Она, я уверена, будет на нашей стороне. Если ты приедешь туда в бломенмоанне, мы там в это время, скорее всего, как раз и будем.
— Хорошо, — сказала Эллейв. — Сообщишь потом точное время, когда мне туда подъехать?
— Да, конечно, — обречённо вздохнула Онирис. — Когда всё окончательно решится с поездкой, я тебе скажу.
Эллейв сгребла её в крепкие объятия, вжалась поцелуем в её лоб.
— Не унывай, любовь моя. Всё будет хорошо.
На службу Онирис опоздала минут на пять, но зато потом как взялась за работу! Ей во что бы то ни стало нужно было переделать все дела к трём часам, чтобы устремиться в долгожданные объятия Эллейв. Пониже пупка всё начинало призывно пульсировать и гореть от одной только мысли о её гладкой коже, о шелковисто переливающихся под нею мышцах, о длинных и стройных, сильных ногах, о поцелуях... О, эти поцелуи! Во рту у Онирис словно бабочка с мощными и горячими крыльями трепетала, когда Эллейв проникала внутрь своей напористой и страстной лаской. Но самым невероятным был, конечно, прорастающий до самого сердца пучок живых сияющих нитей, по которым в Онирис втекало жгуче-сладкое, пронизывающее наслаждение.
