Скрестив на груди руки и расставив ноги в блестящих сапогах, он смотрел на огонь. Косица кончиком достигала его поясницы, в тени под сдвинутыми бровями пряталась старая боль. Боль, которая струилась когда-то по его жилам смертельно-горьким хмелем — прямо из вскрытых жил госпожи Аэльгерд, смешанная со спиртом и приправленная холодом туч в небе над мысом Гильгерн. В сердце эта боль могла со временем притупиться, но в строчках поэмы жила вечно, всегда свежая и яркая, никогда не стихающая, оглушительная и ослепительная, как в самый первый день. Онирис хотелось взять себе часть этой боли, облегчив её тяжесть для Арнуга, но он не позволял ей, и её сердце горько сжималось от обиды. Не доверял?
Она думала так громко, что он прочёл её мысли.
— Не надо, милая. Ещё не хватало, чтобы и твоё сердечко в этом участвовало... — Арнуг подошёл, склонился над ней и поцеловал в лоб и в губы. В губы — целомудренно, без оттенка чувственности. — Не обижайся... Дело не в недоверии. Я не хочу этой боли для тебя, вот и всё. Я счастлив уже оттого, что твоя ласковая ладонь погладила эту рану.
Арнуг выпрямился и хотел отойти, но Онирис отбросила плед, а в следующий миг уже обнимала его за шею. Его ладонь легла ей на затылок, глаза закрылись, между бровей пролегла горьковатая складка.
— Родная... Какая же ты удивительно родная, — проговорил он. — Прекрасная Онирис, самая родная и светлая девочка... Ты должна быть с Эллейв. И со мной. С нами.
— Я хочу, хочу быть с вами! — всхлипывала Онирис, стискивая его объятиями исступлённо и пылко, ощущая затылком тепло его руки. — Нет ничего на свете, чего я хотела бы больше!
Он взял её лицо в свои ладони, несколько мгновений пожирал сверкающим взглядом, ещё раз поцеловал в губы — без страсти, только с нежностью.
— Значит, будешь. Так суждено. И ничего не бойся. Всё будет хорошо. Всё преодолимо, кроме смерти. Но иногда и смерть — не препятствие...
Что означали последние загадочные слова о смерти, он не объяснил, просто вернул Онирис на диванчик и укутал пледом.
— Что же тебе почитать? Что-нибудь спокойное, без надрыва... — Арнуг перебирал книги на полках, на среднем пальце поблёскивало скромное кольцо из белого золота, отражая тёплые отблески пламени в камине, в левом ухе мерцала серьга из того же сплава. — Хм, что же тут есть подходящего, чтобы моя маленькая девочка не волновалась, а отдыхала? Вот, «Плавание отважного Гервейда во времена незапамятные». Ух, а языком-то каким написано! — Арнуг полистал, выборочно читая. — Это ж когда было создано? Лет девятьсот назад? Нет, пожалуй, даже тысячу.
— Люблю такое, — улыбнулась Онирис, устраиваясь под пледом поуютнее. — В самый раз, чтобы отдохнуть!
— Да, пожалуй, — усмехнулся Арнуг, останавливая свой выбор на этой книге.
Он придвинул кресло к диванчику, плеснул себе из кувшина воды в стакан и поставил рядом на столик.
— «Во времена незапамятные родился Гервейд у матушки именем Оргенбрунд и у отца именем Терферриг. И вот сбирались други его, дабы искать судьбы в землях неведомых...», — начал он.
Онирис прикрыла глаза. Приключения отважного мореплавателя были весьма увлекательны, а старинный стиль придавал истории особую торжественность и неторопливость. Понемногу её начало покачивать на ласковых волнах дрёмы, нить повествования терялась, Онирис то проваливалась в мягкое нутро сна, то выныривала на поверхность неуютной яви. Она уже не следила за сюжетом, просто плыла, дремотно покачиваясь и согреваясь под пледом. Во всём мире существовал только камин, только диванчик и плед, только красивый череп Арнуга, его рука с кольцом и ухо с серьгой, его блестящие сапоги и мягкий, обволакивающий голос. Какому полуслепому идиоту могло померещиться, что он холодный? Сдержанный — да, но не ледяной. В его груди билось самое чуткое на свете сердце, бутоном открывшееся навстречу свету госпожи Игтрауд, а теперь окутавшее своим мягким ненавязчивым теплом усталую и заплаканную Онирис.
Засыпая, она пробормотала:
— Я очень, очень тебя люблю, господин Арнуг...
Книга легла на столик, лоб защекотал шёпот:
— Отдыхай, прекрасная Онирис... Отдыхай, маленькая усталая девочка. Самое светлое и хрупкое чудо... Люблю тебя.
И счастливая Онирис уснула.
Когда она с сожалением вынырнула в явь, за окнами шелестел дождь, а камин уже угас. Кресло, переставленное Арнугом к диванчику, опустело, он с закрытыми глазами сидел в другом, откинувшись затылком на спинку. Несколько мгновений Онирис вслушивалась в своё сердце, пытаясь понять, во сне или наяву прозвучало то «люблю», шепчуще-нежное, согревшее её лоб мягким дыханием, а потом сказала себе: а чему она, собственно, удивляется? С Эллейв всё тоже было стремительно. Подлинное — оно всегда быстрое, потому что уже знает правду, вот и не тратит время на окольные пути.
