Она подошла к самому подножию фигуры и несколько минут постояла, закрыв глаза и вознося молитву, которую помнила наизусть, а когда открыла, то увидела, что по лицу Святой Девы текут слезы.
– Бог мой! Вот это да! Вот так чудо! – воскликнула Исабела, почувствовав от страха спазм в желудке.
Дон Густаво, оставшийся в спальне, тоже был готов расплакаться. Он поцеловал жену в лоб и вышел на террасу с видом на Сиес[1]. Он не помнил, чтобы когда-нибудь в жизни ему было так страшно. Ни тогда, когда он покидал Кубу. Ни тогда, когда проиграл всю до последнего реала прибыль от лесопилки. Ни тогда, когда получал новости, одну за другой, о смерти своих близких.
Никогда.
– Дон Густаво, – крикнула Маринья. – Дон Густаво, вы здесь?
Ответа не было.
Дон Густаво будто растворился в пространстве. С террасы открывался прекрасный панорамный вид на имение с величественным фамильным замком. Часовня, амбар, огромный сад, простирающийся до темного горизонта в эти ненастные ночные часы в Пунта до Бико. В глубине, рядом с конюшней и разными хозяйственными постройками, находилось помещение для слуг. Неверный свет канделябра, падавший на угол дома, высветил комнату с каменным полом, выщербленным и грязным. Дон Густаво узнал Ренату, корчившуюся на полу в родовых муках.
Словно одно из тех животных, которым помогала Маринья.
Он видел очертания женщины, которая выла в голос, сжавшись от боли; ее волосы разметались по полу, и она била кулаками по земле, словно хотела, чтобы та разверзлась под ней и тело исторгло бы младенца, что был у нее внутри.
Но оставалось лишь кричать от боли.
Без единого свидетеля, если не считать смотревшего издалека дона Густаво, Рената родила на свет божий другую девочку, которую нарекла Кларой. Фамилия у нее была, как у Доминго, – Алонсо, а вторая фамилия, как у матери – Комесанья.
Клара Алонсо Комесанья.
– Сеньор Вальдес?
– Я здесь, девочка, – негромко произнес он.
Маринья пошла на голос, подошла к нему и тронула за плечо. Все его тело сотрясала дрожь.
– Принести вам воды? – обеспокоенно спросила повитуха.
– Не нужно.
– Идите к жене.
Каждый человек, каким бы значительным ни было его состояние, слава или происхождение, рано или поздно совершает ошибку. Сеньор Вальдес приблизился к донье Инес и, не отрываясь, смотрел на живот супруги. В его взгляде отражалась вся тяжесть совершенной им ошибки.
Тишина воцарилась в замке сеньоров Вальдес только перед рассветом, в преддверии начала дня и первой утренней грозы. Часы пробили три, когда донья Инес уступила действию слабого успокаивающего средства с хлороформом, которым доктор Кубедо смочил носовой платок, достав его из саквояжа. Исабела покорно выполняла все указания.
– Не надо беспокоить мать, – сказал он ей. – Приложи малышку к своей груди, пусть сосет, сосет и сосет.
Служанка запротестовала, объясняя, что у нее нет молока, но доктор настаивал до тех пор, пока не вмешалась повитуха.
– Доктор, я тоже имею отношение к девочке. Она мне как раз очень даже к месту, чтобы у меня молоко не пропало.
Доктор повернулся к ней, крайне удивленный подобным открытием. Он спросил девушку, сделана ли у нее прививка. Та кивнула.
– Закончим разговоры. Эта девушка будет заботиться о ребенке, пока донья Инес не восстановит силы. Ты справишься?
– Доктор, вы не смотрите, что я слепая. Я слепая, но не глупая.
– Тогда так и решим, – повторил доктор Кубедо.
– А когда моя жена проснется? – спросил дон Густаво.
– В свое время. Пусть поспит несколько часов, пока действует хлороформ.
– А потом? – уточнила кормилица.
– Потом пусть отлежится еще денек, а если она захочет увидеть девочку, покажите ей ребенка и положите малышку ей на грудь.
Дон Густаво попытался снова протестовать, однако уступил, как и в первый раз.
Доктор подошел к донье Инес, откинул простыню: грудь была полна молока. Он сжал одну грудь, и из соска полилась желтоватая густая жидкость.
– Придется ей перетерпеть это молозиво. Бедняжка, у нее грудь переполнена молоком.
У Исабелы по щекам потекли слезы. Она плакала часто и много, даже когда для этого не было повода. Она держала на руках девочку, завернутую в пеленки. Та весила, должно быть, меньше, чем кошка.
– А ты, – сказал доктор, подойдя к ней, – сделай яблочный отвар и дай несколько чайных ложечек с сахаром, чтобы она покакала.
– Кто, сеньора?
– Да нет же, девочка, отвар дашь ребенку. Какое невежество, Боже мой!
Доктор собрал инструменты, разбросанные на полу комнаты, и уложил их в саквояж. Он вынул из кармана наполовину пустой пузырек с тоником марки Кох, придающим бодрости.
– Пусть выпьет, когда проснется, – сказал он, обращаясь ко всем, кто его слышал. – Это для матери, – добавил он. – Приходится все уточнять.
Он чувствовал себя таким усталым, что глаза закрывались сами.
