До обеда было не близко, до вечернего поезда — и того дольше. Стоило мне узнать, что вода здесь «на лимите», как пить захотелось еще сильнее. Рот словно бы усох, а язык стал большим и шершавым, как терка. Я даже потрогал его втихаря, чтоб убедиться, какой он колючий. И так жалко стало себя, усыхающего…
То ли подействовал мой страдальческий вид, то ли мама сама очень хотела пить, но скоро она предложила снова пойти в город: ведь где-то должна быть вода. Не может быть, чтобы во всем Красноводске не найти стакана воды, даже в условиях военного времени. Разумными казались мне ее речи, и вовсе непонятны — возражения отца, не верящего в эту затею. «Конечно, кому хочется тащиться по солнцепеку в такой день, — думал я. — Но где же еще напиться?»
— Может быть, ты побудешь здесь, а мы вдвоем прогуляемся ненадолго? — дипломатично предложила отцу мама. — Без головного убора, в жару… тебе лучше бы пока поберечься.
После таких слов мы бодро вышли из здания вокзала втроем. Отец молодцевато вышагивал чуть впереди, разумеется, с непокрытой головой, словно нипочем ему были все напасти.
…К концу первого часа блужданий по каменистым безлюдным улицам солнце стало нашим врагом. Зависнув почти в зените, оно слепило глаза, проникало до самого нутра, в котором, казалось, спеклись вместе все печенки-селезенки. Белесые глинобитные дувалы дышали жаром, узкие бойницы окон, закрытые жалюзи и ставнями, щурились настороженно и недоверчиво. И за всем этим плавились в мареве раскаленные громады скал.
Мы с мамой уже не мечтали найти ларек с холодной искристой газводой (неужели бывает на свете такое чудо), не искали какой-нибудь захудалой столовой, просто шли и спрашивали у встречных, не знают ли они, где можно напиться.
Прохожих встречалось мало, не все они понимали по-русски, а те, кто понимал, смотрели на нас то жалостливо, то недоуменно, словно их просили одолжить сто рублей, и качали головами: нет, они не знали, где можно найти стакан воды. С каждым отказом отец извинялся и мрачнел все более. Мама виновато молчала.
На окраинной, слепой от длинных дувалов улочке ко мне подкрались темные мысли. Я подумал о том, что, наверное, здесь живут жадные, бесчувственные люди. Ведь не может быть, чтобы ни у кого в доме не было воды. Значит, берегут, жалко ее, самую обыкновенную, простую воду. Хоть умри здесь от жажды…
— Все ясно, больше вопросов нет, — устало сказал отец, и мы поплелись обратно к вокзалу.
Порыв ветра пронесся вдоль дороги, вздымая сор. Повеяло пряной свежестью моря. Я закрутил носом, пытаясь понять, откуда прорвалось такое благо. Оглянулся — из проулка медленно выплывал большой глиняный кувшин. Женщина несла его на голове, осторожно шаркая мелькающими из-под подола чувяками: без сомнения, сосуд был полон. Я замер.
Лицо женщины выглядело бесстрастным и отрешенным: морщинистые полуприкрытые веки, защищенный темным платком рот… Когда она поравнялась с нами, я набрался духу и спросил:
— Тетенька, у вас вода?
Коротким жестом руки она пригласила следовать за собой.
Никогда не забыть мне калитку в глинобитной стене, за которой, ни слова не сказав, скрылась женщина с кувшином. Тягостны были секунды ожидания. Мне расхотелось уже и пить — быстрей бы уйти от этих неприветливых стен, как вдруг хлопнула дверь, за ней другая, и воздух содрогнулся от топота ног и гомона ребячьих голосов.
Сколько их было — восемь, десять старающихся перекричать друг друга ртов? Мне показалось, сбежался поглазеть на нас целый детский сад. Худощавые, подвижные и в то же время такие разные лица. Смоляные, каштановые, русые челки над любопытными, по-взрослому проницательными глазами. Как занесло их сюда, какими ветрами войны, столь непохожих друг на друга мальчишек и девчонок? Кем стала для них эта немолодая женщина?
— Откуда вы, родненькие? — жалостливо вырвалось у мамы.
Ребята замолчали, прижавшись плотней друг к другу, как будто их собирались разобщить. Просунувшись между голов, чья-то рука протянула мне стакан с мутноватой, припахивающей тухлинкой водой.
Я взял его, смущенный общим вниманием, и жадно глотнул. Солоновато-горькая теплая влага обожгла горло, заставила покривиться.
Возле калитки сдержанно засмеялись: не нравится маменькину сынку наша водичка. И тотчас, увидев себя глазами этих ребят, очевидно приемышей, я почувствовал, как от стыда за свою слабость, неспособность перетерпеть привычную здесь жажду опалило меня жаром ста солнц.
Судорожно глотнув еще дважды и не ощутив на сей раз никакого вкуса, я передал стакан. Мама с папой допили воду и, не зная, как отблагодарить за услугу, попробовали предложить деньги. Но деньги у нас не взяли.
— Откуда ж такая вода? — сипловато спросил отец.
— К источнику ходим, под гору, — махнул рукой курчавый подросток с блеклой отметиной шрама на щеке.
В той стороне, куда показал он, плавали в мареве красноватые, прокаленные солнцем скалы. До них было намного дальше, чем до вокзала.
