Обычно карты сулили хорошего больше, чем плохого, наперекор всему, что ждало наяву: скупым строкам похоронок, засушливому лету, тяжелому, как кирпич, хлебу по карточкам, от которого пучило живот… Сдается мне, лукавила мама, истолковывая по-своему язык карт, смягчая ожесточенные невзгодами бабьи сердца. Но никто не был в обиде за эти сказки, наоборот, уходя от нас с просветленными ликами, солдатки повторяли, как сговорившись:
— Спасибо, Федоровна, легкая у тебя рука. Дай тебе бог здоровья.
Чаще других заглядывала на нашу половину избы Кристя. Она приходила в одном и том же, выгоревшем местами до белизны, голубеньком платьице, присаживалась на краешек табурета, обжимая колени ладонями, и секретничала с мамой шепотком, как будто так трудно догадаться, о чем идет речь: опять мыла голову новым отваром трав, и снова гниды в волосах, хоть скипидаром трави их, проклятых. О муже Кристина рассказывала погромче, какой он ласковый у нее да внимательный, и уж совсем в полный голос — о том, как быстро здоровеет дочурка на деревенском молоке, как ходит, как тащит в рот что ни попало, да ой… И как не надоедает говорить об одном и том же… А под конец, прислушиваясь, не заплачет ли за стеною девочка, Кристя просила достать карты…
Ко всему таинственному, необъяснимому у Кристи был особенный интерес. Любила рассказывать сны и верила в их вещий характер, словно какая-нибудь бабуся. Подмечала, когда сходились приметы. А однажды, увидев, как я наскоро пришиваю на рубахе пуговицу, сказала враспев, путая русские слова с украинскими, что перед тем рубаху следует непременно снять с себя, иначе всю память пришью. К чему?.. Столь несуразным показалось предостережение, что я фыркнул, и Кристя, сверкнув глазами, не удостоила меня больше ни словом.
В ту пору я дичился Кристи, робел перед ее красотой, держался молчуном и букой. И когда мама в шутку сказала, будто я влюбился в соседку, это обернулось такой обидой, что мы едва помирились.
С братьями отношения наши складывались гораздо проще. Было у них не увлечение, а врожденный зуд ко всякого рода плотницкому инструменту, унаследованный, как видно, от папаши, человека сухощавого и до крайности молчаливого. Я тоже заразился плотницким рвением, и мы пилили, резали да тесали все деревяшки, что под руку попадали: ладили лопатки да полочки, правили городьбу, не без ущерба для нее, ибо отходы шли в дело, выстругивали пистолеты с резинками, стреляющие все теми же проволочными пульками… А между разговорами я узнавал, что топор по-немецки будет дас бейл, братан — дер брудер, дурак — дер думмкопф — глупая голова… Чудной язык, этот немецкий: то дер, то дас перед каждым словом.
Однажды мы только встретились с братьями, как щелкнула соседняя калитка и мимо нас длинной тенью скользнула Кристя. Что-то куцее, несуразное было в ее обличье, заставившее нас умолкнуть. Марлевая косынка обтягивала голову так кругло, словно под ней ничегошеньки не было. Мы огорошенно смотрели вслед Кристе, а она, нагнув голову, похожая на арестантку, длинно вышагивала мимо глазастых изб.
— Совсем лысая. Тиф, — испуганно сказал Волька. Даже оглянулся назад, словно собираясь бежать от такой напасти. Но Ричард рассудил иначе:
— Не-е, тиф другой. Там ряшка — во! — обхватил он ладонями узкие скулы. — И глаза красные, как у кролика… Воши ее заели.
Все взбунтовалось во мне от слов, будто бы обращенных к грязнуле. Как это воши заели, если частый гребень уже не брал их, одни гниды оставались. Еще бы чуть-чуть свести их — и не изуродовала бы себя Кристя. Я был уверен, совсем немного не хватило терпения у Кристи, и оттого особенно горько было смотреть в ее согнутую спину и слушать про этих проклятых вшей.
Не помню, какие слова сорвались в ту минуту, кого хлестал я ими: накожных въедливых паразитов или трижды ненавистных фашистов, которых звал немчурой — они слились для меня в одно, неистребимое, черное, не дающее житья людям. Помню только, как после тех слов померкли лица братанов и ускользающе-чуждыми стали их взгляды.
— Вы чего? — спохватился я, уловив эту враз возникшую отстраненность.
— Так, — сказал Ричард и замолчал, вперясь поверх моей головы в пустоту улицы. Потом как-то странно похвалил меня: — Молодец, громко говорить умеешь. — И снова умолк. Какая уж тут похвала, когда голос у старшего совсем чужой стал и грубый.
— Да ну вас к лешему, — отмахнулся я от всей недоговоренности. — Чего уж сказал-то такого обидного? Ну чего?
Ричард вопросительно посмотрел на братана, а Воля, склонив набок лобастую голову, вгляделся в меня. Удивительно было обоим, что не разумею я столь очевидного для них.
— Мы, может, больше, чем ты, имеем к фашистам. Понял? — Я согласно кивнул Ричарду. Чего же не понять? — Только все в себе, привычка такая, прости… Ты сосед Кристи, и мы соседи. Мы приезжие, и она. Она тоже наша Кристя, а не только твоя, не можешь так думать… Знаешь, как голодала она в городе? Золото давали ей за эти косы. А она: «Красотой не торгую!»
— За неживые — золото? — поразился я.
