Все были в сборе. Ждали только красотку Нелли да Леху Карася, как звали их ныне лишь в этой свойской компании однокурсников, да и то за глаза. Для всех прочих имена их звучали гораздо строже: доцент Нелли Сергеевна Плотникова и секретарь горкома партии Алексей Иванович Карасев.
Плотникова летела с курорта, из Адлера, по обыкновению припоздав, и Карасев отправился встречать ее, никого более не пригласив. Для тех, кто помнил их долгую полулюбовь-полудружбу, такое решение не показалось странным.
В оранжевом, с накрахмаленными занавесками «Икарусе» еще держалась прохлада, и вынужденное ожидание в центре города было не в тягость. Лишь запахи снеди, громоздившейся на задних сиденьях и под сиденьями, витали чересчур вольно. Особенно дразняще пахли цыплята табака, заточенные в алюминиевый бак из исполкомовского буфета.
На большой сбор, как величали они двадцатилетний юбилей выпуска, собралась всего половина их боевого дружного курса историков, так что свободных мест в автобусе оказалось едва ли не больше, чем занятых. Вполне вместились бы и в скромный «пазик». Но, как изрек Карасев, раз в двадцать лет да будет позволена им такая роскошь.
Среди тех, кто приехал в город их студенческой юности из других мест, бородатой глыбой выпирал бывший староста курса, ныне референт министра Николай Николаевич Семибратов, или Ник Ник, как величали его еще в то далекое время. Студентом он был тощ, обстоятелен во всем, за что ни брался, до третьего курса донашивал солдатскую гимнастерку и раз в семестр получал по тридцатке из таежной заимки Уросихи. От внешности того деревенского парня остался в нем разве что нос, хрящеватый, независимо вздернутый над раздавшимися щеками.
Ник Ник сидел в кресле, полуобернувшись к Нестерову, и нудновато допытывался, верно ли, что ныне село стало зажиточнее, чем прежде.
— Это смотря что иметь в виду, — осторожно тянул свою линию сосед. — Особо похвастать нечем…
В отличие от Семибратова, с Нестеровым произошла обратная перемена. Некогда плотный здоровячок, он словно бы усох, даже ростом стал ниже. Лишь цыгановатые глаза светились все тем же жгучим неукротимым блеском. На сбор он попал, можно сказать, случайно. Должность директора в доживающий век из-за малолюдья сельской школе да трое своих сорванцов не оставляли времени для разъездов. Лишь по настоянию врачей отправился Нестеров в Трускавец с застарелой язвой желудка, да так удачно подвернулась путевка, что проездом и на встречу однокурсников угадал.
Уже прошли первые минуты неловкости, которые обычно испытывают давно не видевшие друг друга люди. Пореже раздавались среди женщин «ахи» да «охи». И лишь темперамент записного балагура Шарапова с тем же напором выламывался из слаженного сплетенья голосов:
— Ну, мужики, никакого терпежу не осталось! Душа горит, и сердце просит!..
— Водички попей, — советовал кто-то из сердобольных.
Черная «Волга» подкатила неслышно, как подкралась. Рядом с водителем ослепительно сиял молочными зубами кареглазый баловень отца Вася Карасев. Он бухнулся на переднее сиденье автобуса, упоенный своей ловкостью да удачливостью: повезло — такая поездка. Кто-то из женщин успел даже обрадоваться ему:
— О, Васька!
Но головы остальных были повернуты к окнам.
Опираясь на локоть Карасева-старшего, загорелая до густо-шафранного цвета и смущенная как невеста, из машины порхнула Плотникова. Голубовато-серый, спортивного кроя, узкий в талии костюм броско подчеркивал, что хозяйка его не намерена сдаваться годам. Нелли Ивановна приветственно взметнула вверх руки, и радостный гул голосов взбодрил задремавшего было шофера. Наконец-то поехали!..
Провести встречу не в городской духоте, а на берегу тихого озерца Шошья, куда некогда паломничали они всем курсом, предложил Карасев. Арендовать в разгар сезона на полутора суток вместительный, популярный среди любителей Дом рыбака и охотника оказалось непросто даже при его связях. Лишь сейчас, расслабясь в полуоткинутом, обжимающем тело кресле и ощущая на запястье шершавую ладошку сына, Карасев позволил себе отключиться от хлопот, связанных с этим сбором.
Автобус мчался по левому ряду шоссе, легко оставляя позади череду машин, так что Васька едва успевал крутить головой да восторженно прицокивать языком. Ощущение стремительного полета на гребне волны владело и Карасевым. Оно как бы возносило его все выше и выше, на недосягаемую для многих орбиту, откуда совсем крохотными выглядели сегодняшние заботы.
Не минуло и года, как Карасева утвердили третьим — самым молодым из секретарей горкома, а кое-кто прочил ему должность повыше, в обкоме. И не без оснований — он знал и даже веровал в это, но на словах открещивался от каких бы то ни было перемен. Не мальчик, чтобы играть в открытую в такие игры.
