В такие вечера заваливается Андрей с ногами на койку, прикрытую тонким застиранным одеялом, смалит сигарету за сигаретой и вспоминает город: веселые вечеринки, домашние пельмени, вечернюю толчею на «Броде» — центральной улице, и конечно же Зою. С кем она, инструктор-общественник, подружилась там, на турбазе? Неужто даже не вспоминает о нем? Конечно, дел там невпроворот с ее энергией и увлеченностью. Но все же — ни письма, ни открытки за целый месяц. Как будто вовсе не она, расставаясь, так крепко стискивала руками его шею, что немели мускулы и дурманилась голова. И неужели она говорила, отчего так любит бывать с ним на институтских вечерах? Подружки завидуют, когда они танцуют только вдвоем, а ей, умыкнувшей их верного партнера, ни капелюшечки не совестно. Наоборот, в такие минуты и голова столь удивительно невесома, и тело, что нет даже в помине никаких мыслей. «Не отдам Андрюшку, пусть не надеются!..» Восхитительная категоричность: и после всего этого — ни строчки в ответ?
Глядя в потолок с бурой кляксой подтека, Андрей прокручивал в голове скудные варианты того, чем стоило бы отплатить за это молчание. Написать еще одно обидчивое письмо… Пустить слух, что он влюбился в другую… Конечно, лучше всего было б пойти на танцы, где много красивых девчат, и танцевать с ними до упаду, а потом провожаться до утра с какой-нибудь волоокой зазнобой. Но клуб все лето на засове, как магазин на ревизии: библиотекарша рожать уехала в город, к матери, говорят, что и не вернется; киномеханик избу продал по дешевке, вместе с баней, и на запад укатил. А замены им не предвидится до самой осени — нет желающих поднимать культуру в Кедровке, как нет здесь и симпатичных незамужних девчат. Не принимать же всерьез малолетку Галю, что резвится по вечерам с подружками у барака.
И в этот вечер неразлучная троица поджидала, когда он выйдет. Обрывки задиристой кутерьмы рикошетили от распахнутой форточки. Он слышал и не слышал тот визг, то окунаясь в омут минувшей весны, когда так гулко, обвально шумели теплые ливни и обещающе улыбалась ему Зоя, то вновь и вновь прокручивая в памяти сегодняшнюю обиду.
Тему дипломной работы Андрей выбрал по душе: «Лесовосстановление кедра на крутых горных выработках». А на новых посадках да на порубах еще и разу не побывал. Что ни день, всем наличным составом, как любит выражаться начальник участка Гущин, — на сенокос. Сначала был ударный районный месячник по заготовке кормов для скота, сейчас ударная декада — встречный план. Что ни день — в обнимку с косой, мозоли на руках отглянцевались до желудевого блеска. И конца этим травам не видно. Там, где вначале косили, — уже отава стеной.
Сегодня не выдержал Андрей: в обеденный перерыв тайком, схватив ломоть хлеба с рыбной котлетой, подался в ближний распадок, где лет пятнадцать назад еще стояли кедры. Вверх по ключу, сбегающему с седловины между двух сопок, поднялся он довольно легко. Одолевая вброд бликующие на солнце перекаты и приглубые омутки, в которых металась вспугнутая рыбья мелочь, привычно радовался свиданию с опахнувшей его свежестью бегущей воды. Как старых знакомых, примечал он то рыжеватый проблеск бурундука в заломе от отшлифованных половодьем корней и веток, то шершавую округлость осиного гнезда над отцветающей липой…
Не собираясь заходить далеко, Андрей проломился сквозь стиснувшую берега белую кипень шеломайника и сразу наткнулся на пень — кряжистое, обжитое длинноусыми мхами основание кедра. Наметанным глазом Андрей оценил обстановку: молодая поросль березняка и лещины захлестнула образовавшуюся пустошь, обтекая редкие кроны корявых дубов и ильмов, оставленных лесорубами за ненадобностью. За плотной зеленью кустарников и высокотравья не видно было земли. Каждый клочок ее насыщен был жизнью: ароматами, шорохами, хитросплетеньем красок и теней. Медвяный настой цветущего шеломайника свивался с влажными запахами древесной трухи. Роящаяся в воздухе мошка свирепела от близости человеческого пота. Андрей опустил закатанные рукава штормовки и торопливо полез вверх по склону.
Дальше тайга и вовсе была непролазна, особенно на бывших волоках, по отлогим виткам которых трелевочные тракторы стаскивали стволы поваленных кедров. Искореженные остатки деревьев, сдвинутые ножом бульдозера вместе с воздетыми вверх корнями выворотней, выглядели крепостными валами, созданными для устрашения неприятеля. Да и на самой территории поруба все замшелым валежником устлано, колючим элеутерококком затянуто, лианами переплетено. Сам черт ногу сломит, другую вывихнет…
Ради очистки совести Андрей пригляделся повнимательней к тем местам, где растения смыкались друг с другом пореже: вдруг да выжил, топорщится среди них трехгранными иглами кедровый самосев… Нет, словно б и не росло на склоне когда-то главных кормильцев здешней тайги, могучих венценосных деревьев…
Вернулся Андрей расстроенный, с багровой от укусов мошки шеей, а на стане уже пусто — все на лугу. «Давно ли ушли?» — кольнуло острое беспокойство…
