Андрей достал сигареты и закурил. Смутные предчувствия томили душу практиканта. В них слились воедино и нынешние жалобы Гущина на бремя сезонных работ, и впечатление от глухой запущенности поруба, где при его жизни уже наверняка не будут шуметь кедры, и маета бесприютных пигалиц, ждущих от него развлечений… Не в первый раз подумалось о том, что, может, сама судьба распорядится жить ему тут и впредь: перенимать сноровку Гущина управляться со всеми делами сразу, продолжать на здешней земле свой род… Гущин не раз уже намекал: три года осталось ему до пенсии, а преемника нет. Вот если б приехал в Кедровку молодой, энергичный… Допустим, и в самом деле направят Андрея по вызову сюда. Согласится ли жить в таком поселке Зоя, сызмалу привыкшая к коммунальным удобствам и опеке разворотливой мамаши. И если не согласится, то как же быть?
Не много пробыл Андрей в Кедровке, но боль за окрестную тайгу, сквозящая в разговорах всех, кто привык иметь с нею дело, уже успела осесть в нем стойким тревожным беспокойством. Изжил себя прежний порядок лесопользования, нужна система. Это было так очевидно с позиций научных рекомендаций, на которых взросли они в институте.
Конечно, Гущин скажет, что любые новшества должны идти сверху, это не их ума дело, дай бог успевать управляться с самыми насущными хлопотами. Но ведь кому-то надо быть первым и здесь, в центре лесного края, идти на конфликты и выговоры во имя чистой тайги, в которой после выруба всходит новая поросль… Гущин устал, мечтает о пенсии, его понять можно. А у Андрея впереди почти столько же лет, сколько у березовой поросли в распадке…
— Прям не могу, — свистяще прошептала Томка-большая. — Ну что мы как эти…
— И правда, пойдем, а? — неуверенно поддакнула Томка-маленькая. Возвращаться домой ей вовсе не хотелось, но Томка-большая глядела на подруг с такой укоризной, что поступить наперекор ей просто не было сил.
А Галка молчала, вперясь взглядом в непробиваемо-бетонную спину, которую исподволь начинала ненавидеть.
Поежась как от озноба, Андрей спрыгнул с перил и исчез в темном провале двери.
— Сейчас, — убежденно сказала Галка. — Сейчас он выйдет с гитарой. Вот увидите!
— Ой, не могу! — придурковато скосоротилась Томка-большая. — Придет он, как же! На сто грамм «Ласточки» спорим?
— На двести, едим вместе! — успела вставить Томка-маленькая.
…Он пришел. Подтянутый и строгий, как маэстро. Нетерпеливо проверил настрой загрубевшими подушечками пальцев и без вступлений рванул ошеломительно ярый рок. Словно стряхивая с себя путы привязчивых мыслей, он бил по струнам истово, порхали пальцы над грифом. Колючие синкопы ритмов кромсали застоявшийся воздух.
Слегка ошалевшие, девочки натужно улыбались, пока не одолели стеснения. К оглушающим надрывным аккордам им было не привыкать. В клубе, пока он действовал, динамик бил по ушам джазовой музыкой и похлеще. А вот почему вдруг этот молчун вернулся на балкон с гитарой… О том имела твердое мнение одна Галка. Это ее нашептывания, разумеется, не те, что вслух, пробили бетонную спину, и только ради нее он вышел из комнаты вновь. От такой догадки сухо-сухо было во рту, и отчего-то плавно кружился в потухшем небе старина кедр.
Отлепившись от перил, Галка сделала шаг вперед, потом еще полшага… И бдительная Томка-большая тоже придвинулась поближе к Андрею. На всякий случай. А Томка-маленькая привыкла поступать как все. Так они и замерли за гитарой полукругом, словно спевшееся трио.
Мелодии звучали одна за другой, а Галка ждала, когда же он вспомнит ту песню, которую волнующе-загустевший голос его напевал с такой задушевностью. Она даже стала нашептывать про себя начальные слова той песни: «Вновь и вновь…», «Вновь и вновь…» Но на этот раз внушения ее, наверное, заглушила гитара. А может быть, нарочно не пел он эту песню, из вредности. Уловила Галка, что именно тогда, когда они встали за спиной Андрея, он чуть отодвинулся от них. Случайно это вышло или нет — пойди спроси… Она так настырно добивалась его пения, что лишь сейчас подумала о том, насколько странной может показаться парню такая настойчивость. «Смелая девчонка, скажет? Отчаюга?.. Нет, скорее подумает — назойливая… Да, да, потому и отодвинулся подальше. А вышел — просто отвязаться от их караула. И на том спасибо».
Стыд оглушил ее. Она словно сорвалась с кручи и долго летела в вязкую, тягучую немоту.
Очнулась Галка от тишины, гораздо более гулкой, чем рокот гитары. Прижав струны широкой пятерней, Андрей рассеянно смотрел на затеплившиеся огни поселка. Ей было нечего терять в его глазах, и эта мысль придала решимости. Коснувшись плеча Андрея, Галка попросила исполнить ту самую песню, в которой поется: «Все пройдет…»
— Ну, пожалуйста.
Он глянул на Галку не так, как обычно, вскользь, а в упор и неожиданно для самого себя улыбнулся — столь возбужденно ширились зрачки ее глаз и пламенели тугие щеки. У него была широкая, добрая улыбка — не улыбка, а самый настоящий подарок. Галка поспешила ответить тем же, но губы, будто склеившись, жалко дрогнули, и она сжала их еще крепче, чтобы не разреветься.
