В мое бедро уперлось угловатое плечо сына. Одного лишь мягкого его тычка достаточно, чтобы вернулось ко мне радостное ощущение воскресного утра. Сегодня я немножко заспалась, позволила себе расслабиться, и в полудреме, жмурясь от просеявшегося сквозь тюль солнца, заслышала, как босоного, вперевалку шлепает к моей кровати Алешка. Он по-щенячьи ткнулся в меня холодным носом, скользнул под одеяло и, неловко обняв за шею, прильнул — такой родной, такой доверчивый комочек, что от нежности к нему зашлось сердце.
— Кровиночка моя, — ласково шепнула я на ушко.
— Кровин, — сонным голосом поправил меня сын. Вот так вот, кровин. Мужчинчик мой, стало быть, моя опора.
Заново пережив то приятнейшее, долгое до угрызений совести пробуждение, я прижала к себе Алешку. Хорошо было с ним, и так не хотелось коротать время наедине с напрягшейся в нетерпеливом ожидании очередью, но все же заставила себя сказать:
— Иди, побегай пока, сынуля.
— Не хочу, — буркнул он.
Продавщица пришла ровно в два. Широкое ухоженное лицо, пук пронизанных сединою волос, очки в позолоченной оправе на спинке аккуратного прямого носа. Открывая висячий замок, громко, приветливо спросила:
— Ну как, не соскучились без меня?
Ей ответили вразнобой. Кто-то приятненько осклабился, кто-то нахмурил брови.
«И вовсе она не дылда, хоть и высока ростом, — сразу подумалось мне. — Даже интеллигентна на вид, для прилавка — явление не частое».
Сноровисто подвинув ящики поближе к весам, продавщица достала гири, полистала блокнот, отыскивая какие-то записи. Очередь терпеливо ждала. Все обещало близкий конец наших бдений.
В этот момент тихой сапой и подкатил к павильону рефрижератор на троллейбусной тяге. Как выяснилось, привезли виноград, крупный, болгарский. И чудненько! Кому-то виноград, а нам — груши. Но брюхо рефрижератора была набито ящиками с виноградом буквально битком, и весь он предназначался для этого павильона.
— Пока товар не приму, ничем торговать не стану, — сказала продавщица таким тоном, что сразу поверилось — не станет.
Я посмотрела на часы. Было десять минут третьего — самая пора махнуть рукой на эти груши. Досадно, конечно, отстоять в очереди полчаса и уйти ни с чем, но еще досаднее будет, если не успеем попасть в кино, на которое так настроился Алешка.
Пока я раздумывала, как поступить, объявились добровольцы, желающие помочь в разгрузке. Двое мужчин и две женщины встали цепочкой от рефрижератора к павильону, грузчик подал сверху первый ящик, за ним второй, и они споро пошли по рукам, как поплыли.
Энергичная крашеная блондинка лет тридцати, решившая тоже принять участие в разгрузке, спохватилась тогда, когда встать ей было уже некуда — поток шел бойко, налаженно. Но женщина просто горела желанием помочь общему делу, разумеется, не бескорыстно. Как заведено в подобных случаях, по окончании разгрузки помощникам отпускают товар вне очереди. Посуетившись возле работавших, блондинка нашла слабое звено в цепочке и буквально втиснулась между двумя мужчинами. Конвейер замер, ошеломленный таким напором, перестроился на ходу и снова вошел в привычный ритм под смачное кряканье грузчика.
— Не волнуйтесь, милочки, здесь работы на полчаса, не больше, уверяю вас, — благодушно сказала продавщица. Уперев руки в бока, она отнюдь не тяготилась бездельем. Следила, ровно ли укладывают ряды ящиков, задорно поглядывала на замершую очередь, по-свойски подкидывала расхожие остроты. Чувствовалось, хорошо было продавщице в минуты простоя, когда каждому ее слову внимало столько людей. Нравилось женщине выступать перед публикой, держась с нею запросто, на короткой ноге, словно это и было подлинным призванием продавщицы.
«Не из бывших ли учительниц? — подумалось вдруг. — Каких только вариантов служебной лестницы нынче не встретишь! Ушел же наш Алексеенко из инженеров-проектировщиков в мороженщики и, как рассказывал, ничуть не жалеет о том. Персональный ларек, и никакой опеки, ответственность по сравнению с прежней работой нулевая, свободного времени навалом, и денег в полтора раза больше, разумеется, не только за счет зарплаты. Остальное, как выразился он, меня не щекочет. Может, прикидывался насчет «остального», а может быть, и в самом деле от роду толстокожий. Только тускло становится на душе после этаких «откровений».
— Конечно, милочки, кто в туфельках стоит да в одних чулочках, тем не завидую. Я вот в шерстяных носках, и то не жарко. Зато какой виноград! Как говорится, сам бы ел, да деньги надо. Хоть на дипломатический прием его подавай! — Для наглядности продавщица оторвала от кисти пару крупных, с янтарным отливом ягод и, зажмурясь, просмаковала их. — Бесподобно!
«Постою», — твердо решила я.
