Тотчас явились на белый свет пакет сливок, румяный, обсыпанный маком бублик. С аппетитом куснув его, малый оглядел нас: все ли видят, как вкусно он ест; почесал колено, да так неловко, что бублик плюхнулся на пол. Женщина дождалась, пока сын, повалтузив поднятый бублик рукавом, с оглядкой поднес его к лицу, и брезгливо внушила:
— Опять заразу всякую с пола в рот тащишь!
Бублик вылетел в открытое окно, и, будто по щучьему велению, на смену ему выскочил из сумки такой же румяный, с духовитым запахом пекарни. Словно б и не было того, первого. Только бабуся крякнула удивленно да мужчина с интересом глянул на простоватое, подвижное в хлопотах лицо женщины.
Мальчонка занялся едой, причмокивая и прищелкивая языком. А старушка, поправив кошелку, из которой торчала сизая куриная лапа, продолжила вязать вслух свои мысли:
— Дочку-то в больницу поклали, а зять шоферит. Дети без глаза. Хорошо, бабка еще не шибко старая, безотказная… Вот были б у него сыны да дочки, — кивнула старушка головой вдоль опустевшего прохода, — тоже поехал бы к ним, неуж стал бы по вагонам побираться? Человек непьющий, порядочный…
— Краснобай он порядочный! — с издевкой откликнулся наконец мужчина. — Массовик-затейник!
— Ну и что? Ну и что? — заторопилась старушка. — Красно говорит, от сердца, людям нравится. Нужда еще и не так говорить заставит. Это вот вы, прижимистые, и на слово скупитесь, а он не из тех.
— А-а, отстань! — досадливо отмахнулся мужчина, развернулся всем корпусом к проходу, наверняка пожалев, что дал повод снова втянуть себя в разговор. Усталое лицо словно б набрякло броней. Однако уколотое самолюбие не дало ему отмолчаться. — Не пьет, не курит! И нам не советует. Видали мы таких ангелов. А куда деньги девает? Ну-ка, из нашего вагона он сколько унес: не меньше рубля. А здесь шестнадцать вагонов.
— Да, академик столько за час не получает, — согласился я.
— Ловкач-одиночка…
— Вот именно! — неожиданно вошла в разговор мамаша краснощекого карапуза. — Поразвелось этих ловкачей… Никогда жадной не была, с детства не приучена, а вот случилось недавно, днем… Открыла дверь на звонок — заходит молодица, чернявая такая, в домашнем халате. Халатик распахнула, а там, под ним — ничегошеньки. Погорели, рассказывает, все как есть сгорело, дотла. Помогите, пожалуйста, одежонкой, что дать не жалко. Может, детское чего есть, так тоже… И голос совсем убитый, и под глазами синё. Господи, как представила себя на ее месте, до того жалко стало, поверите, готова была последнее с себя отдать. Наворотила ей всякого добра целый узел, едва с ним в двери пролезла. Сами знаете, как бывает: вовсе негодное белье — на тряпки, а что поновей — и выбрасывать жалко, и носить не носишь. Из одного выросли, другое не модно. А тут как раз и она. Не рвань отдала, себя упрекнуть не могу. Даже настроение, помню, поднялось — вот как хорошо, что все сберегла, — и человека выручила, и полки освободила… И что ж вы думаете — слышу, бабы галдят под окнами. Выглянула — мать моя, мамочка! — жаром так и обдало. Развешано бельишко мое по кустам в палисаднике. Стыдоба-то какая! Ой-ой! Не все, конечно, висит. Что покраше, с собой забрала, стервоза, а что не понравилось — на тебе, по кустам! Не в уголок куда-нибудь схоронила, не в мусорный ящик выбросила — всем на погляд, мне на позорище. И подумать только, за что?
Я спросил, неужто не произошло в квартире ничего, что могло бы оскорбить или обидеть ту чернявую? Столь откровенно расплатиться издевкой за добро — надо ж чем-то и зарядиться на это.
— Все «спасибо» твердила, пока не ушла, — дрогнувшим голосом сказала женщина. И не добавила к тому ни слова.
Наверное, она была права, не желая ворошить ту историю. Мало ль на свете психических аномалий. Но что-то скользкое было в простоте того объяснения. Я попытался представить, что случилась эта история не сейчас, а лет тридцать назад, и не смог. Не вписывалась она даже в те времена, когда все уже продавалось без карточек, но стужу войны еще ощущал спиной каждый из переживших ее.
— А калачи-то ловко выбрасываешь, — вдруг подковырнула старушка.
— Да пустое, пятак цена, — отринув минутную меланхолию, махнула рукой женщина. Легонько махнула, наморщив нос в смешливой, рассчитанной на мужчин гримасе: «Тоже, нашла старая, за что цепляться. А мы так вот живем! Ничего не жалко!»
У бабуси поскучнело лицо.
— Грех так говорить, доча. С хлебушка, с этакого вот кусочка, — отчеркнула она на светленьком ногте, — всему и воспитанью начало. Коли кормильцев уважать не будем, кто ж нас самих станет уважать? Так ведь?.. Так, так! Не по книжкам учила. Сама с сумой хаживала, по деревням кусочнила. Да ведь какое время-то было!
— Вот именно, совсем другое время было! — раздраженно ввернула женщина.
— …На одном молочке выжили да на лепешках красненьких из лебеды да шиповника. Поешь, что мамка испечет, — и чешешься, и чешешься, спасу нет — от шиповника это… Дешев хлебушек до поры, но не приведи господи, чтобы снова взял он полную цену. Жизнями брал, доча, не пятаками, а ты говоришь…
