Даймон убавляет – гладит её, гладит плёткой, – и действие переходит в нечто глубинное. Он становится музыкантом, который виртуозно играет на идеально настроенной скрипке, встроенной в тело маленькой женщины. Созидаемая им беззвучная музыка, сопровождаемая свистом танцующего флоггера, ощущается мурашками на коже, резонирует с сердцебиением, сливается с дрожью, и Соня доверчиво проваливается в это спиной, не в силах ни контролировать что-либо, ни сопротивляться. В глубине живота бурно и сладко тянет, и она, захлёбываясь жадными всхрипами, в томительном экстазе скрючивается на скамье, погружаясь в упоительные переживания, в ураган из смешанных чувств, – и от этого полностью глохнет. Тело становится неподвластным – его то колотит, то сжимает в спазмах, словно безвольную марионетку. Она воет и скулит, едва ли понимая, где находится, и кто тут рядом. Рвёт на себе волосы. Рыдает рокочущим басом.
– Расслабься, – говорит Даймон, – будет не так больно.
Но это не боль, а оргазмы, – они следуют один за другим, почти поспевая за ударами флоггера.
– Обратка62, – слышится восхищённый голос того самого седого советчика, сидящего сейчас на барном стуле у самой сцены. Слово прокатывается в воздухе раскатистой буквой «р».
Всё ещё есть удары или их уже нет становится неважно, словно реакция запущена и кульминация неизбежна, что бы там ни происходило. Очередная титаническая судорога – и Соня, обмякнув, валится на скамью. Рука свешивается к полу, и грубозернистый песок колет подушечки пальцев.
Даймон, пританцовывая, обходит скамью, встаёт у головы и бьёт, – удар приходится на спину. И ещё. И снова – серией.
Медленно, словно кобра, Соня приподнимается, и её взгляду предстают джинсы Даймона – затёртые до проплешин – и край иссиня-чёрной рубашки, выпущенной поверх.
Заметив движение, он склоняется к ней и слышит заворожённое:
– Я… ничего… не чувствую.
– Значит тебе хватит, – голос у Даймона такой адекватный – обзавидуешься. Он кладёт ей на висок тёплую ладонь и проникает пальцами в прядки волос.
– Да-а-а! – подсказывает Соня желаемое. – Да… – поворачивая голову так, что его рука скользит в самую их гущу на затылке.
Он понимает: растопыренной пятернёй забирает пучок побольше и дёргает, – это взрывает её изнутри фейерверком сияющих звёзд.
– За-бе-ри-и-и! – умоляет она басом, который никак не вяжется с её хрупкостью, и слово, вибрируя, разносится по залу, предвосхищая грядущий апофеоз.
Флоггер взлетает в танце, и на каждый звенящий удар Соня кричит. Удар! Крик! Удар! Крик! – будто локомотив несётся под гору без тормозов. Пять! Шесть! Искрящийся поток прошивает обнажённое тело насквозь, извергаясь серебристо-бронзовой лавой, разлетаясь ослепительными искрами и опустошая его до дна. Боль возвращается, проявляясь, словно изображение на фотографии, и, накрытая этим, Соня сдаётся:
– Стоп! – слово выпадает изо рта округлым булыжником.
Занесённая над телом плётка меняет траекторию и со свистом рассекает воздух, – кожу обдаёт порывом ветра.
Блаженство длится недолго. Даймон, улыбаясь, говорит:
– Эй! Ты только прямо здесь не усни.
– Да, да, – пьяно отвечает Соня, с сожалением понимая, что сессия закончена, а она никакая не кошка.
Она спускает со скамейки ноги, садится. Рваными траекториями в голове беснуется ветер – там пустота.
– Давай мы тебя оденем, – предлагает Даймон очевидное.
– Я самостоятельная! – громко и уверенно заявляет Соня заплетающимся языком, нарочито выпрямив спину и какой-то частью ума прекрасно осознавая свою беспомощность.
Глаза неумолимо слипаются, всё плывёт. Даймон протягивает какую-то чёрную тряпку, и Соня удивлённо разглядывает её.
– Что это?
– Платье, – отвечает он. И через паузу, смеясь, добавляет: – Самостоятельная она… Давай…