Отступив на шаг, Даймон чуть прикасается к Соне пальцами – точка на пояснице, ещё на грудине, – и этим рождает танец: она изгибается, будто мягкая глина в руках уверенного гончара. Его сильные, пылающие жаром руки, которые только что били, несут в себе мягкую нежность.
Соня открывает на секунду глаза и замечает, как Даймон улыбается её безмятежной радости. Она кладёт ему руки на плечи, заворачивая энергию, летящую из земли и только успевает замкнуть её в золотое кольцо, как он произносит:
– Пойдём, отведу тебя на диван.
Но диван далеко – где-то там, за Северным Полюсом. Ей никогда, никогда не дойти туда на своих пустотелых ногах.
– Пойдём, – Даймон берёт её за руку, за запястье.
– Да-а-а, – тянется изо рта тонким, звенящим голосом.
Она идёт мелко, на цыпочках, ощущая песок и неровности пола ступнями, и один драный чулок ещё держится, а другой – отлепившийся – болтается, точно колокол.
На диване её отпускает, возвращая в тяжёлое тело, и оно отвечает ровным, глубоким дыханием. Сладкий воздух свободно струится в лёгкие.
Холодная капля шлёпнулась Соне на лоб, разметавшись брызгами по сторонам. Она сползла с кровати, оттащила её, – та железно заскрежетала ножками, – и подставила под капель тазик. К обеду вода, просачиваясь в щель на замызганном потолке, закапала методично, как метроном. Тяжёлый снег, ежегодно прессующий рубероид на плоской крыше, сделал своё мокрое дело, – она протекла, – это и стало началом конца.
Общага после пожара в отсеке пропиталась стойким запахом гари, который не выветрился даже за год и теперь примешивался к сигаретному дыму, идущему с кухни, – а запахи Соня стала чуять острее, – и вдобавок из-за двери понесло лютым холодом. Окно Зойкиной комнаты затянули худым целлофаном, завалили ватным матрасом, приколотив его гвоздями к раме, и законопатили щели чем попало, – лишь бы не дуло. Но дуло всё равно. Матрас отсырел, покрылся плесенью и вкупе с почерневшими стенами смотрелся как деформированный глаз дремлющего голема.
Неоплаченных квитанций скопилась целая стопка, и на трёх последних красовалось зловещее: «Выселение за неуплату!»
Цифры удручали.
Работу переводчика Соня потеряла вместе с телефоном, и деньги закончились. Совсем.
Она закуталась плотнее в балахон, из которого не вылезала, и высыпала в банку со стылой водой остатки растворимого кофе. Помешала, побрякала ложкой.
Неторопливо свернула в трубочку стопку квитанций, сунула их в опустевшую жестянку и, недолго думая, запихала туда же таблетки – все три пачки, утопив их поглубже пальцем. Запулила в мусорное ведро: пи-и-иу! Точно в цель.
– Бинго!
Кофе был мерзок, отдавал табаком; крупинки горчили на языке. Слегка пригубив его, она опустила банку на стол и уставилась на руки. Плотная кожа отливала глянцем, и это можно бы было списать на побочку таблеток, но сухость, мучившая её во время курса, сейчас исчезла, уступив место неимоверной гладкости.
Повинуясь странному зову, Соня приблизила к зеркалу лицо и пристально уставилась на своё отражение. Волосы… Волосы, стриженные неровным ёжиком, отливали кроваво-красным. Но это ещё что! Глаза, которые всегда были неопределённого серого цвета, сейчас полыхали, точно огненные рубины.
Она отпрянула.
«Дракон – это и есть ты», – вспомнилась фраза Глор.
Соня достала из ведра напичканную таблетками банку, посмотрела в её глубину, а затем аккуратно, словно живую, положила обратно. В голове отчётливо прозвучало: «Выйди на улицу, детка!»
О, этот знакомый голосок – мурчащие, гнусавые нотки! Она никогда не слушалась Глор, делала наоборот…
– Ладно-ладно. Иду, – для пущей уверенности Соня произнесла это вслух, направляясь к выходу.