Цыганка тронула Соню за плечо, дёрнулась, как от ожога, подскочила и выбежала вон – прямо сквозь дверь.
Глория умыла морду, запрыгнула на кровать и, потыкавшись Соне в ладонь щекотными усами, улеглась под бок. Обняла руку горячими, слюнявыми лапами. Умиротворяюще замурчала: «Пур, Пур…»
Лазурно-голубые волны плещутся, журкают, лижут босые ноги, щекоча их пузырящейся пенкой. Хрустко картавят галечные камешки – разноцветные, как лакированные; ветер приносит запах нагретой коры можжевельника. Соня приседает на корточки и подбирает обкатанную раковину рапана с прошкрябанной в стенке дыркой. Припадает к ней губами, и солёный вкус моря отвечает ей взаимностью, почти поцелуем. Ракушка, как и сосновая шишка, завёрнутая спиралью, вмещает в себя самую суть математической формулы мира. Вот кварц, призывно светящийся гранями; окатыши, похожие на глобус с голубыми и зелёными жилками; кусочек коралла, испещрённый морщинками, – она отбирает их так тщательно, как драгоценности или магические артефакты. Горсть галечника, хранящего в себе память о неисчислимости песчинок под ногами.
Громкий щелест слышится над головой, – это чайки кружатся в небе: заворачиваются монотонной спиралью в живой смерч, опускаясь всё ниже и ниже, и Соня оказывается внутри него, в эпицентре, среди хлопанья множества крыльев. Одна из чаек, резко вскрикнув, пикирует – бьёт острым клювом ей прямо в темя.
– Ай! – взвизгивает Соня, припав на колено.
Остальные набрасываются следом, и она отмахивается, падает, закрывает лицо руками. Гвалт и крик перерастают в гул голосов. Грохочет, распахнувшись, дверь, и в комнату врываются люди, – это их истерические вопли так похожи на крики чаек. Море тает, сменяясь чёрными силуэтами. Соня прячется в капюшон и уползает под одеяло. Кто-то щёлкает выключателем – света нет, – остальные что-то бубнят, шуршат бумагами.
Глория плюётся и топорщится – жалкое, пугающее зрелище.
– Кошка! Бешеная кошка! – тычет пальцем какая-то баба и отпинывает её под кровать. Глор продолжает шипеть оттуда.
Приходится сесть. Выселяют, ну что ж. Бумаги, бумаги, и их шелест так оглушающе мерзок, на грани садизма. Рядом двое в синих врачебных робах, стягивают одеяло, обнажая её перед холодом. Ахают, причитают. Голоса воют визгливой бензопилой.
– Замолчите…
Соня подныривает под кровать, тащит к себе всклокоченную Глор и, как есть босиком, уходит из комнаты, – уходит, чтобы больше никогда сюда не вернуться.
Снаружи смертельно холодно. Соня почти бежит, но у местного магазинчика, крыльцо которого освещается тусклой лампочкой, притормаживает.
– Ты не ходи за мной, Глош.
Она приоткрывает дверь и подкидывает туда котёнка.
…Глория догоняет её через час.
– Офонареть, ну! – возмущается она, семеня лапами. – Детка, ты видно совсем ку-ку! Вот щас обидно было!
– Не ходи за мной. Пропадёшь, – глухо твердит Соня.
– Я пропаду? Да я на подножном корме где угодно выживу! На дохлых тараканах и простокваше, правда, особо не разжиреешь, – впадает она в пространственные размышления, – но зато на мышах… А если и голубей! И ящериц! М-м-м… А лягухи какие нажористые бывают! И все такие сонные, медлительные зимой…
– Мне нужна Вида… Вида, – бормочет Соня, всё ускоряя шаг.
– Мы обе тебе нужны. Уж поверь, – вздёргивает бровку Глор.
Пещера встречает их доброжелательно, будто давно ждала. Здесь теплей, чем снаружи; темно и тихо, только ближе к выходу слышится плеск текущей неподалёку реки. В кромешной тьме Соня ловко ползёт на карачках к дальней стене, находит там яму, заваленную песком, и зарывается в него пальцами. Посидев так недолго, она тащит добрую горсть на себя. Затем ещё и ещё, и снова, пока опять не выкапывает могилу – на этот раз неглубокую.
Она укладывается в неё и, закутавшись в балахон, истово гребёт на себя песок, насколько хватает рук.
– Погоди, я к тебе! – восклицает Глор. Она забирается к ней за пазуху, топчется там, высовывает влажный нос. – Ты только не вой, пожалуйста. А то я очень обвалов боюсь. Вида и так придёт. Не надо выть.
– Ладно, – соглашается Соня. – Не буду.
Где-то в отдалении булькает вода – редко, раз в несколько минут, – и сквозь сон кажется, будто это всё та же комната на крайнем этаже общаги, и капает с потолка, разве что ниоткуда больше не дует. Глор тихонько мурлычет узнаваемую Canzonetta Andante, Соня дышит всё медленнее, и они вместе впадают в дрёму и глубокий анабиоз80. В закоулках пещерного потолка за компанию с ними спят летучие мыши – обнявшие себя крыльями, похожие на чёрных дракончиков.
Они не почувствовали, как ветер сменился на северный, упала температура, и пришла стылая изморозь.
Они не видели, как хаотично, тополиным пухом парили снежные хлопья. И как затем небеса прорвало, – снег посыпался равномерно и валил, не переставая. Он падал в парящую воду и рыхлой кашей плыл по течению, а потом река загустела, и тонкие льдинки, цепляясь за берега, дали начало ледоставу – сначала хрупкому, а затем всё крепчающему. Лёд схватывался в стекло, ломался и вставал на отмели колом, врезаясь краями в забереги, смерзаясь кусками и замирая воинствующими торосами.