После стояли дата и время. Григорий Петрович до последнего был по-военному аккуратен и точен. Кстати, адепты так всегда прощаются: «Дайлайт». По-английски это значит что-то вроде «умри легко», или «умри светло». У этого слова много значений: и «пока», и «умри», и «прощай». Но, полагаю, здесь есть и иной смысл, может быть, это даже и слово древнего языка.
Итак, он застрелился из «Стечкина». Насколько я помню, пистолет «Дротик» (ОЦ-23 или АП СБЗ – автоматический пистолет Стечкина–Бальцера–Зинченко) является личным оружием нападения и защиты. После изъятия из армии ему нашлось применение в подразделениях МБД и спецслужб. Еще в девяносто третьем году, по заказу МВД, была предпринята попытка модернизации этого пистолета, чтобы заменить им опасные в городских условиях автоматы Калашникова. Тема, порученная коллективу под руководством Игоря Яковлевича Стечкина, а затем и сам пистолет, получили название «Дротик».
Эти сведения автоматически и без всякого желания с моей стороны пронеслись у меня в голове. А Григорий Петрович просто устал от жизни. Хотя некоторые адепты жили и подольше него, но уж очень бурная была биография. Беспрерывные войны и служба. Служба и войны. Причем, если не считать орденов и медалей (которые у него иногда отбирали), то во все времена как «благодарное Отечество», так и Круг адептов, относилось к нему, мягко говоря, неблагодарно. Исключением является только эпизод с Академией наук. Такой человек, устав от бытия, мог решиться на добровольный уход из жизни. А уходя, громко «хлопнуть дверью».
– Прочитали? Прочитали. Давайте кольцо.
– Вот, возьмите. Этот рубин уже жжет мне руки.
– Это не рубин, – резко возразил Великий Мастер. – Это шпинель.
– Что это? – не поняла я.
– Совсем другой минерал. У него иные свойства и другая формула, но внешне он весьма напоминает рубин, и раньше их часто путали. Кстати, очень похожая шпинель венчает Корону Российских Императоров.
– Как это произошло? – спросила я про трагедию.
– Самоубийство? Григорий сел в кресло в кабинете у себя дома и написал это письмо. А потом выстрелил себе в рот. Вы знаете, как бьет этот пистолет?
– Знаю. Я еще не забыла судебную медицину.
– Это хорошо, что не забыли. Там вся стена была забрызгана мозгами и кровью. Таким образом, мы даже не смогли... не успели сохранить его сознание. Практически мгновенное разрушение мозга. Это уже второй случай в Круге в этом году. Так вот, я уверен, что именно вы и ваш к нему приход спровоцировали его самоубийство.
– Не понимаю.
– Плохо, что не понимаете! Вы своим расследованием, своими вопросами разворошили осиное гнездо, разбередили старые раны, и теперь, скоро, последуют и другие смерти.
– Вы же сами…
– Да, это я поручил вам это дело, – кивнул Иван Антонович. – И я ни в чем не могу вас сейчас упрекнуть, хоть и очень бы этого желал. Но никто не предполагал, что у вас все так «ловко» получится и что вы наломаете столько дров.
Я была глубоко оскорблена.
– А на что вы рассчитывали? Я по призванию – следователь, а не психоаналитик. Я привыкла работать с обычными людьми, а не с двухсотлетними старцами, отягощенными вековыми комплексами…
– Да как вы… – Великий Мастер явно не привык к таким словам.
