Снижение пошло резковато, поэтому Валерон принялся ездить по столику, пытаясь за что-нибудь удержаться и возмущенно ругаясь. Прав был половой по поводу летных качеств этого пилота — в прошлом полете снижение было почти незаметным. В башню этот дирижабль ткнулся так, что Валерон подлетел и все же шмякнулся на пол. А ведь я с самого начала ему предлагал уйти в нематериальный вид. Пожадничал — и вот результат.
— Дамы и господа, мы прибыли в Верх-Иреть. Стоянка полтора часа.
Какая-то дама высунулась в коридор и принялась визгливо возмущаться посадкой. Валерон решил, что при таком звуковом сопровождении его никто не заметит, и выскользнул из каюты вслед за мной. Стюард действительно стоял к нам спиной, поэтому мы беспрепятственно добрались до выхода из дирижабля и перешли в причальную мачту. В этот раз лифт работал, но поскольку в нем уже кто-то поднимался и делал это очень и очень небыстро, то я опять решил спуститься по лестнице. Валерон припустил за мной, смешно пыхтя и перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, как настоящая мелкая собачка. Единственное отличие — к концу лестницы он даже не запыхался, зато я узнал ряд выражений, принятых у воплощенных духов, когда те очень злятся.
Я не успел оглядеться, как кучер Антип подогнал экипаж отчима, куда я сразу залез, а Валерон быстро запрыгнул. Кучер его заметил и заволновался.
— Барич, выпните энту шавку.
— Сам ты шавка! — злобно рявкнул Валерон.
— А лаит-то как противно. Вот я тебя.
Он замахнулся кнутом, но я остановил его словами:
— Антип, это моя собака.
— Господи… — Он аж перекрестился от избытка чувств. — Да рази ж енто собака? Собака — она большой должна быть и пользу приносить. А ента… Шавка, как есть шавка. Где вы енту пакость взяли?
— Это моя собака, — повторил я. — И не тебе ее обсуждать.
Он поскреб в затылке.
— Обсуждать, мож, и не мне, но жить-то она при конюшне будет.
— Я — не она! — ощерился Валерон. — И никаких конюшен. Петр, скажи ему!
— Антип, это комнатная собака. Он будет жить в доме.
— Господь с вами, барич, собака — и в доме? Да где это видано? Хотя, бают, у губернаторши тоже ейная шавка в доме живет. Токмо не дело енто.
— Антип, мне пешком идти? Поехали.
Экипаж с места наконец тронулся, но Антип ворчать не перестал. Боялся, наверное, что хозяин дома будет резко против собаки и ее подкинут на конюшню. Что характерно, результатами поездки кучер даже не поинтересовался, настолько был уверен, что Петя съездил напрасно. В Петином характере хвастовство присутствовало, поэтому я решил не молчать.
— Антип, ты все про собаку и собаку, а про главное ты и забыл.
— Енто про что?
— Я куда ездил?
— В Аннинск, в Лабиринт. — Он замолчал, потом сообразил, резко повернулся и вытаращился: — Неужто получили, барич?
Хорошо, что в таких повозках руля нет, а то съехали бы мы с дороги как пить дать, а так умная лошадка трусит себе вперед, не обращая внимания на придурков за спиной.
— Получил. — Я гордо указал на значок, приколотый к тужурке. — Кучу бумаг выдали.
— Неисповедимы пути твои, Господи. — Перекрестился кучер. — Не зря, значится, слетали-то. Удача вам привалила, барич. Да еще какая. Господь к вам милостив.
И он завел долгую шарманку, восхваляя бога и его дар. Признаться, это меня здорово нервировало, потому что я получил от бога не столько дар, сколько проблемы.
— Дурень, — проворчал Валерон, но совсем тихо, чтобы не привлечь к себе внимание Антипа опять. — Назвать меня — шавкой?
Он глухо зарычал, глаза его покраснели, и я испугался, что он применит свое единственное боевое умение — плевать огнем — прямо в спину кучера.
— Валерон, тихо! — шикнул я. — Веди себя как нормальная собака. А то тебя сейчас из экипажа выбросят, придется бежать ножками, а они у тебя намного короче лошадиных.
Завел, блин, питомца. Полное несоответствие формы и содержания.
— А я что? Я ничего… — скромно сказал Валерон, запрыгнул на сиденье рядом со мной и принялся осматриваться, притворившись маленькой несчастной собачонкой.
Осматривать было что, потому что этот город выглядел куда представительней Аннинска, и куда больше — пешком до дома отчима я бы несколько часов добирался. Деревянные дома встречались только на окраине, а чем ближе к центру, тем дома становились богаче и вычурнее. Иной раз, конечно, здание было всего лишь доходным домом, в котором снимали квартиры семьи с разным достатком в зависимости от размера квартиры и расположения, но и домов знати и нетитулованных богачей хватало. Мой отчим относился ко второй категории и был, наверное, самым богатым человеком в этом городе. Основу его состояния сделала сталелитейная промышленность, но Юрий Владимирович не брезговал и другими направлениями, в которых видел выгоду. Так, ему принадлежали крупные паи железнодорожной компании и Верх-Иретского частного коммерческого банка. Вообще, он был человеком, о которых говорят: «Деньги к нему липнут сами». Правда, даже при липнущих деньгах работе ему приходилось уделять очень много времени, поэтому я подозревал, что увижу его сегодня не раньше вечера.
