Землемер взмахнул щипцами, и верхний ряд колючей проволоки, звякнув, свернулся кольцом. Скоро освободился широкий проход. Владимир Иванович спокойным хозяйским шагом пошел по рядкам вперед. Землемер остановился, спросил:
— Кто у нас по спискам первый?
— Самый молодой Тома Беженарь, — улыбаясь, ответил Дабижа.
— Так… Значит, двадцать соток виноградника? Ну, становись на угол — это твое, — сказал землемер Томе и зашагал по меже, поворачивая деревянную метровку.
Мариора, возбужденная, улыбающаяся, смотрела на отца. Ну вот, а говорил, что счастье только в сказках бывает, что счастья не дождаться, что сила всегда останется за боярами! Вспомнилось утро жаркой молдавской осени, когда, отец отругал ее за одну только робко высказанную мысль о возможности борьбы. Теперь, на радостях, хотелось напомнить ему то утро.
Но Тома не видел дочери; глаза его, широко раскрытые и диковатые, глядели мимо Мариоры. Вот он нагнулся к виноградной лозе, обеими руками взял широкий резной лист и зажал его между ладонями. Удивленная Мариора смотрела на отца. Глаза его были полны слез. Он вздохнул, и вздох был похож на рыдание.
— Что ты, татэ? — испуганно промолвила девушка.
Подошел Филат. Мариора первый раз видела на его суровом лице такую широкую, веселую улыбку.
— Ну что, старик? — Он положил на плечо Томы тяжелую руку. — Что, расчувствовался?
Подошел и Матвей.
— А? Тома? — вопросительно сказал он и вдруг с силой повернул к себе Тому и поцеловал его прямо в небритую, колючую щеку.
Прошло несколько недель. Мариора заканчивала прополку перца. Из-под сапы выходили освобожденные от сорной травы, окруженные пушистой черной землей невысокие тонколистые растения с невзрачными белыми цветами, а кое-где уже и с сочными, зарозовевшими по бокам стручками. Покончив с последним кустиком перца, девушка разогнулась, оперлась одной рукой о сапу, углом косынки вытерла запотевшее лицо и огляделась. Чуть не до самого Реута спускался их, Беженарей, огород. Тут и дымчато-синяя капуста, и помидоры, увешанные яркими, как маленькие солнца, плодами, и лук, и свекла, и картофель, и тыква: на боярских полях каждая культура сеялась неширокой, но очень длинной полосой. Их поделили теперь поперек, и на огороде каждого нового владельца было почти все, что он хотел бы видеть у себя.
Мариора прошла вдоль рядков, любуясь сочными и чистыми, словно вымытыми, листьями, гроздьями созревающих помидоров. Потом положила на плечо сапку, подобрала выбившиеся из-под косынки волосы и маленькой тропинкой направилась к проселочной дороге, по которой месяц назад шла в село нищей батрачкой.
Садилось солнце. Оно тонуло в кудрявой зелени садов, гребнем поднимавшихся на вершинах холмов, и небо, слегка затянутое облаками, становилось дымчато-розовым и величественным. Мальчики-чабаны гнали стадо овец — босые, с почерневшими ногами, в серых, домашнего холста куртках и штанах, в таких же серых шляпах, с котомками через плечо. В руках у каждого — кнут и длинный флуер из бузины. Овцы, усыпанные репьями, шли вплотную, теснились друг к дружке. Останутся позади или отойдут чабаны — останавливаются и овцы, почти не разбредаясь, начинают ощипывать под ногами траву. Щелкнет кнутом чабан — и снова овцы бегут, лишь слышен глухой топот маленьких копыт и негромкий, похожий на человеческий кашель. У них чистые, с короткой лоснящейся шерстью мордочки и золотистые, с черными зрачками глаза. Мариора смотрела на этих робких и послушных друзей крестьянина, которые кормят и одевают его, и с трудом верила, что в этой отаре есть и их, Беженарей, овцы, целых пять…
— Мариора! Добрый день! — раздался сзади знакомый и в то же время странный голос — странный потому, что звучал он теперь как-то совсем по-другому. Мариора обернулась: на паре добрых коней, запряженных в новую каруцу, ехал Нирша Кучук.
— Домой? Садись! — предложил он.
Мариора подумала — садиться ли, потом решилась, вспрыгнула на каруцу. Лошади дернули, и она утонула в мягком душистом сене. Нирша настегивал лошадей. «Совсем другой стал», — думала девушка, всматриваясь в его сгорбившуюся за последнее время спину. Ведь прежде Нирше не то что самому заговорить или предложить подвезти, даже на поклон ответить не пришло бы в голову. А теперь другое дело. С недавнего времени Тома и Кучук работали в одной супряге. В один из своих приездов Владимир Иванович на общем собрании селян заговорил о приближающейся уборке.
— Теперь у каждого из вас есть свои посевы, — сказал он. — Скоро начнется страда. Ну, хорошо: дали мы нуждающимся, кому боярскую лошадь, кому волов примаря. Да ведь всем не хватило. Давайте подумаем, товарищи: не лучше ли сделать супряги? Дело знакомое: ведь два брата в одну каруцу своих лошадей впрягали. А мы сделаем так: один, допустим, даст пару волов или лошадь, другой — тоже лошадь, третий — повозку, а четвертого, у которого нет ни лошади, ни повозки, тоже приключим: ведь надо же и ему урожай с поля вывозить. Значит, каждая супряга будет сообща пользоваться своим тяглом.
