В этот же день в село заскочил небольшой отряд румынских фашистов. Они написали на белой стене сельсовета: «Примария». В крайних касах зарезали двух баранов и десяток кур, заставили женщин приготовить завтрак, поели и скоро уехали.
Потом приехал еще отряд. Этот разместился по касам, и, по всей видимости, надолго. Румынские фашисты патрулировали по селу, обыскивали касы, забирали приглянувшиеся вещи: ковры, смушковые шкурки, расшитые полотенца. Но в общем вели себя спокойно, точно приехали к покоренным. На четвертый день возвратился примарь Вокулеску с жандармами.
Примарь тут же сорвал со стен клуба плакаты, приказал сломать сцену и объявил, что, когда все будет приведено в порядок, он вызовет из города дезинфекторов и только после этого привезет семью и будет жить в этом доме; пока он поселился у Гаргоса. Примарь часто бывал у Тудора Кучука, но с селянами разговаривал только языком приказов; поэтому никто не мог знать, чего можно ждать от него завтра.
Постепенно люди начали вспоминать о своих повседневных делах.
Мариоре было тоскливо. Тяжело было знать, что ушел Кир, что теперь со дня на день мог приехать Тудореску.
Изредка к ней забегала Санда, приходили Дионица или Вера. Иногда Мариора шла к ним. Но больше девушки сидели по домам, пряли и поглядывали в окошко на притихшее село. Все-таки Мариора много думала о Дионице. Он заходил не часто, бледный, взъерошенный, с потемневшими, грустными глазами. Посидит, расскажет, что Васыле опять был в городе. Там сигуранца арестовывает не успевших эвакуироваться партийных работников. В городе много немецких солдат, но, говорят, они здесь временно, а потом будут только румыны.
Дионица уходил, а Мариора вспоминала его запавшие глаза, тихий голос.
— Нет, с Дионицей не так тоскливо!
Этим утром Мариора нарезала мамалыгу, поставила на стол миски и вышла во двор позвать отца.
Из Верхнего села узкой кривой уличкой вниз, к примарии, — трудно было опять привыкнуть называть сельсовет примарией! — двигалась, точно катилась, серая кучка людей. Казалось, что она именно катилась: люди смешно барахтались, отскакивали друг от друга, соединялись вновь; то останавливались, то опять двигались. Женщин не было. Поодаль держалась разноцветная группа детей.
— Что это они? — удивилась Мариора.
Люди приближались. Девушка вышла за калитку. Отсюда их не было видно: скрылись за поворотом.
Отец сказал бы — не нужно выходить. «Кто знает, что это? — подумала она, но тревожное любопытство удержало ее на месте. — Что-либо случилось? Или еще кто приехал?»
Утреннее солнце жаркими лучами ласкало напившуюся росой землю, сушило ее, золотило еще дремавшие в безветрии яблони и груши, развесистые абрикосы с желтоватыми пятнами налившихся плодов. В далекой глубине неба заблудившимся облачком таяла белая луна.
Люди спускались, уже слышны были голоса, и, наконец, вынырнули совсем близко. Мариора взглянула, охнула, откинулась назад, точно в спине ее что-то надломилось.
— А-а! — выкрикнула она.
Гаргос и возвратившийся в село Гылка вели Думитру Лаура. Он был без рубахи. Голова опущена, точно подрезанная. Голые сильные руки его, лежащие на плечах Гылки и Гаргоса, болтались, как у мертвого. Мариора видела: у него были в кровь рассечены губы, винного цвета пятно темнело на щеке. Грудь измазана в глине и в крови, поцарапана.
Люди подходили. В немом крике Мариора широко открыла рот, уцепилась пальцами за ломкий камыш забора и смотрела на Лаура. Ей казалось, она чувствует ту же боль, что и он.
В двух шагах от Думитру шли Тудор Кучук, Васыль Григораш, еще пять-шесть селян. И, что больше всего поразило Мариору, Тимофей Челпан. Видимо, он только сегодня приехал в село. Челпан шел спокойно, словно за возом сена. Он был в жандармской форме, сверкал крупными белыми зубами и спокойно что-то рассказывал. Лаура Челпан точно не замечал, но, приглядевшись, можно было видеть, что он следит за каждым его движением.
— А, коммунист проклятый! Чувствуешь? Сладко? — взвизгивал не своим голосом Гылка.
— Мы ему говорили тогда, возьми сотню рублей, отступись от Нирши, и вам хорошо и нам. Не хотел, загордился! — вторил Тудор Кучук. — Филат Фрунзе в армию ушел, а то бы мы и его с петлей познакомили…
Вдруг из-за плетня выскочил Васыле Лаур. Стремительный прыжок — и он очутился впереди идущих. Мариора успела заметить страшную улыбку на его лице. Казалось, Васыле стал тоньше и выше: он поднял руку, странно подпрыгнул, и девушка увидела, как крупный камень тяжело стукнулся о голову Гылки, отскочил и ударился в ноги Челпану. Гылка постоял, словно удивленно развел руками, и навзничь упал на землю. И все смешалось. Люди взмахивали руками, сталкивались друг с другом, падали, клубком катились по дороге. Думитру и Гылка лежали на земле в стороне: Гылка неподвижно, а Думитру судорожно шевелил руками.
Когда они, наконец, устали бить и стали полукругом, злобно переговариваясь, Мариора увидела Васыле. Он лежал ничком. Неестественно повернутая голова была черно-красной от грязи и крови, ноги были раскинуты.
