Вчера в Малоуцах был торг. Продавали с молотка скот, купленный селянами на ссуды, — его объявили незаконно приобретенным. Выручка от продажи, как сказал примарь, должна была идти в фонд румынской армии. В несколько часов за бесценок спустили десятки коров, сотни овец. Увели со двора Ярели Катинку. Семен, спотыкаясь, до самого торга шел за нею, просил двух приехавших из города чиновников:
— Хоть в долг бы оставили… Чахотка у жены, кровью кашляет… Пропадет без молока! Детей — куча!
Катинку купил богатый хозяин из Инешт, низенький, толстощекий Петрия Бырлан. Покупая, тщательно осмотрел ее, постукал в коленных суставах ноги.
— Я на ней работать стану. Волов, слышно, будут для войны забирать, — пояснил он.
— На Катинке? Работать? — спросил пораженный Семен. — Нельзя! — сказал он, помолчав, — Молоко пропадет, испортишь корову.
— А тебе что? — огрызнулся Бырлан. — Теперь она моя. Испорчу — мой убыток.
— Ты ее все-таки не запрягай. Испортишь, — упрямо повторил Семен.
— Уж не надеешься ли ты, что Советы вернутся и возвратят тебе Катинку? — усмехнулся Бырлан.
Семен промолчал.
Сейчас, подгоняя лошадь, Мариора думала о Вере, вздыхала. Вера плакала вчера: жалко было Катинку, обидно, что отец унижался перед чиновниками, просил их…
Легко подпрыгивала каруца. По обе стороны неширокой дороги тянулся подсолнух. Уже потемнели и съежились стебли у основания головок. Сами головки, напоминающие чашу, тоже потемнели, а серые со светлыми окаемками зерна, выглядывавшие из них, казалось, вот-вот высыплются. Мариора ехала, как-то тупо глядя на поля, которые недавно так радовали ее, и в сознании было пусто.
Отец с раннего утра тоже был на бахче, собирал в кучу поспевшие арбузы. Некоторые, видно перезревшие, треснули, и из них, привлекая пчел, тек липкий розоватый сок. Множество арбузов поменьше, темно-зеленых, еще осталось спеть под укрытием широких шершавых листьев. Отец, в старой широкополой фетровой шляпе, кивнул Мариоре, и они вдвоем молча принялись укладывать арбузы на каруцу.
В полдень застучали колеса, и знакомый голос окликнул Мариору. Она обернулась. На дороге остановилась каруца Негрян. С нее тяжело соскочила Домника. Мариора обрадовалась: последнее время было как-то очень пусто в селе. В первые дни войны уехала в город, да так и не вернулась Иляна. Филат Фрунзе, Кир и еще много мужчин и парней из села ушли с Красной Армией. В страду старые друзья, оставшиеся в селе, виделись очень редко.
Мариора отметила, что Домника не только тяжело идет, она как-то ссутулилась, вобрала голову в плечи. «Устала, наверно… жара-то какая!» — подумала о подруге девушка. Она нагнулась над кучей арбузов, выбирая, какой поспелее, но, поднявши голову, выронила арбуз. Упав на землю, он раскололся пополам.
— Что с тобой, Домника?
Лицо Домники было в ссадинах, исцарапано. Под набухшими синими веками еле видны глаза.
— Что с тобой? — снова спросила Мариора.
Домника все не отвечала. Она отошла в сторону, села на межу. Губы ее задрожали. Мариора присела рядом, положила руку подруги себе на колени — рука тоже была в синяках. Не зная, что сказать, Мариора с бьющимся сердцем смотрела на Домнику.
— Ты ничего не знаешь? — сказала, наконец, та, неподвижно глядя перед собой. — Ты что — рано из села?
— С рассветом.
— А-а… Ну, взяли нас ночью…
Оказалось, ночью оставшихся в селе комсомольцев — Домнику, Веру и Николая Штрибула привели в жандармский пост.
— Спрашивают: «Зачем в комсомол вступили?», — хриплым голосом рассказывала Домника. — Мы говорим: «Не ваше дело…» Челпан как закричит, а глаза его прямо вот-вот выскочат. «Комсомольские билеты — на стол!» Мы говорим: «Нету билетов». Они бить нас… Дубинками. Знаешь, у них такие, из резины… Мы с Николаем ничего, я кричала только… А Вера: «Не вы, — говорит, — мне билет дали, чтобы я его отдала вам…» Челпан на нее: «Ах ты, свинья большевистская!» Потом нас отпустили, а Веру оставили. Наверное, и сейчас там…
— Так билеты и не отдали?
— Нет?
— А где они у вас?
— В земле. Все три вместе закопаны. А где, никто не узнает!
Домника торопилась, на поле ее с каруцей ждали родители. Когда она уехала, Мариора долго еще сидела на меже. Сложила руки, согнулась и смотрела в землю, пока ее не окликнул отец:
— Эй! Спать надумала, что ли?
Мариора подошла к нему.
— Татэ, что же это? Как мы будем?
Тома слышал, что говорила Домника. По лицу его видно было, он не удивлен.
— Как будем? А как ты думала? — чужим голосом, отворачиваясь, сказал он. Потом вдруг повернулся к ней, быстро заговорил, почти закричал: — Ну вот, ну вот тебе и справедливость! Лаур всю жизнь о людях думал — в тюрьме сидит, а Челпан — вор, а все же хозяин. Пойди скажи им о справедливости! Может, драться с ними будешь?
Смуглое лицо Мариоры залилось гневным румянцем, но она ничего не ответила отцу, только медленно прикрыла ресницами глаза, опустила голову и снова стала накладывать на каруцу арбузы.
