Закатное солнце освещало овраг. Юра, точно прощаясь с землей, горько уткнул курчавую голову в куст лесной малины. А Дионица лежал навзничь, растрепав свои густые черные волосы среди нежных ростков подснежника. Синие глаза его неподвижно смотрели в небо.
В этом году весна наступала быстро.
Усталые Мариора и Андрей сидели в грабовом лесу. Всего две недели назад здесь местами лежал снег, а сейчас тонкие частые ветки деревьев уже были усеяны крошечными ярко-зелеными листьями. Ветки сходились над головой узорчатой крышей. Внизу землю устилал прелый прошлогодний лист; узлами из нее выступали корни деревьев.
Было уже очень тепло, но здесь, в лесу, еще сильно пахло сыростью. На руку Мариоры села стрекоза, дрогнула серебряными, с синеватым отливом крылышками. Мариора согнала ее и, закинув голову, засмотрелась на яркое голубое небо, видневшееся между веток.
Мариоре и Андрею казалось, что они излазали весь лес. Сначала было особенно трудно. Мучали сырость и холод. И, конечно, — голод. Когда поблизости не было людей, выходили из лесу на поле. Здесь порой по еще приметной, торчащей из-под снега ботве удавалось найти забытую свеклу. Тогда до боли в зубах грызли ледяной корень. Приторно-сладкий, он вызывал тошноту. Когда снег сошел, стало легче: Мариора находила съедобные корни трав, много было и прошлогодних желудей. Раза два приезжавшие за дровами селяне дали мамалыги — только и всего.
Но партизан не было. По сохранившейся у Андрея в планшете карте с пометками, сделанными им перед вылетом, определили местонахождение отряда. Немало дней прошло, прежде чем они, наконец, нашли следы партизанской стоянки в непроходимом молодом дубняке много севернее Малоуц. Тут была даже посадочная площадка для самолета — тщательно вырубленная и расчищенная полянка. Но людей не оказалось. Размытые следы костров и пожелтевшие клочья брошенной бумаги говорили, что партизаны ушли отсюда давно.
— Ясно. Не год же нас будут здесь ждать, — с досадой сказал Андрей. И прибавил, взглянув на опустившую голову Мариору: — Все равно найдем. Не может быть, чтобы не нашли.
Шли медленно, днем почти не выходили из лесу: окрестные села были забиты немецко-румынскими войсками, по проселочным дорогам все время двигались госпитальные повозки, продовольственные обозы. На полях и в лощинах фашистские солдаты рыли укрепления. По торопливости врага чувствовалось, что фронт приближается.
И вот опять в нескольких километрах Малоуцы! Правда, чтобы пройти к Реуту, нужно было пересечь Кишиневское шоссе. На шоссе не прекращалось движение, и Андрей сказал, что нужно дождаться ночи. А Мариоре не терпелось скорей увидеть голубые воды родного Реута.
Сейчас, на вынужденном отдыхе, Андрей спросил Мариору:
— О чем ты думаешь?
Она улыбнулась:
— Смотри. — И, не поднимаясь, потянула к себе веточку дикого абрикоса, что рос рядом с нею. На ее ладони, в зеленых лапках листьев, лежал едва заметный круглый и нежный бутон.
— Какой, а? Живет… Потом цветок, потом абрикос. Хорошо.
— Да, — задумчиво согласился Андрей.
— О чем я думаю? — спросила Мариора. — Смотри, сколько хорошего на свете. Это небо, этот лес… А люди… Помнишь, я тебе рассказывала? Кир, Лаур… Юра твой. Отчего же так много зла на земле?
Губы Андрея сурово сжались.
— Да… Ты права. Зла много. Почему?
— Почему? — эхом повторила Мариора.
— Причина тут простая. Не перевелись еще люди, которые личное благополучие строят на чужом труде. В некоторых странах эти мерзавцы до сих пор хозяева жизни. — Взглянув на Мариору, Андрей увидел ее пытливые, непонимающие глаза и понял, что говорит не так. Спохватившись, стал, подбирая самые простые выражения, рассказывать, как люди разделились на два лагеря — угнетателей и угнетенных.
— Богачи бывают разные, — задумчиво говорил он. — Один своим кошельком заставляет кланяться ему правительства многих стран. Другой — просто деревенский кулак. Он хоть и маленький, а такой же. У него одна забота: желудок набить, да кошелек, да сундук, и все это чужими руками.
— Кучуки наши такие, — вставила Мариора.
— Конечно, долго так не может быть. Когда в России произошла революция, разогнали кровососов и дармоедов, во всех странах народ голову поднял. Богачи перепугались, видят: прежними способами им не удержаться на насиженных местах. Надо покрепче узду для народа придумать. Стали оружием страх нагонять, чуть что — в тюрьму, в застенок, в концлагерь…
— Как Челпан наш, — сказала Мариора.
— Это фашизм называется. С ним сейчас Красная Армия и воюет, — закончил Андрей.
Мариора лежала на зеленевшем, уже подсохшем склоне между старых стволов деревьев; слушала, не сводя с Андрея немигающих глаз. Временами подсказывала ему молдавское слово, когда он, не находя его, запинался.
— Андрей, я так думаю, — сказала она, — не поможет им фашизм, правда? Потому весь народ в тюрьму не упрячешь.
