В сороковом году получилось как-то так, что хохотушка Санда незаметно отошла от подруг. Она охотно бывала в клубе, шепталась с Виктором, танцевала до упаду. Смешливая, немного озорная, Санда одевалась заметно лучше других; и это было неудивительно: семья Балан считалась крепкой на селе, а Санда была единственной дочерью, хотя тоже росла неграмотной. Она любила посплетничать, поговорить о платьях, которые носят в городе, пошептаться о Викторе, с которым она то ссорилась, то дружила снова. Когда в селе заговорили о комсомоле, Санда решительно отошла в сторону. Девушки пытались говорить с ней об этом, но ничего не получалось. В начале войны у Санды умер отец. И когда Челпан предложил ей поступить в жандармский пост уборщицей, она, не раздумывая, согласилась: несколько сот лей были теперь семье Балан очень кстати. С тех пор прежние подруги холодно отвечали на ее приветствие, но Санда не обижалась. Ее по-прежнему часто видели с Виктором, сдружилась она и с дочкой Тудора Кучука.
Когда Виктор выдал Мариору, Санда не увидела в его поступке особой вины — ведь парня так били! Как же тут терпеть? Но Мариора была когда-то ее подругой. Надо же выручить ее, если возможно. И девушка прибежала сказать Домнике о случившемся. Только потом Санда сообразила, что Мариору она, быть может, спасет от смерти, но сама рискует многим. Санда удивилась себе. Позже, когда похоронили расстрелянных в лесу и стало известно, что среди них погиб Дионица, Санда резко упрекнула Виктора: должен был соврать что-нибудь, нельзя же подводить людей под гибель. С тех пор она снова стала заходить к Домнике и к Вере; и хотя те не решались быть откровенными с нею, девушка почувствовала себя ближе к ним, чем к прежним друзьям.
Сейчас Санда, одетая в старенькое платье фабричной материи, стояла, прислонившись к стенке, и смотрела, как маленькая ловкая рука Веры проворно крутит веретено и на нем растет клубок отлично сработанных, светло-серых конопляных ниток. Жужжало веретено, скрипело дерево под ножом Семена, где-то за печкой звенел сверчок; на стене лежали ровные квадратики лучей заходящего солнца.
В сенях послышались шаги, человек обо что-то споткнулся, выругался и без стука открыл дверь. Это был Тудор Беспалый. За последние годы он очень осунулся: резко выделялись на лице скулы, в черных волосах появилась проседь, а давно не бритая щетина старила его еще больше.
— Садись, — сказал ему Семен, подвигаясь и почти не поднимая глаз от работы.
— Сел, спасибо, — усаживаясь, сумрачно отозвался Тудор. — Ложку делаешь? Что хлебать собираешься?
— Воду, — с досадой сказал Семен.
— Воду? Так. Впрочем, у тебя, может, и к воде что-нибудь будет. Тебе лучше: у тебя совсем земли нет.
Семен спустил ноги с лежанки. Обеспокоенно взглянул на Тудора.
— Что ты сегодня такой? О чем говоришь?
— Не знаешь, о чем? Виноградника у меня уже нет, а прошлогодний налог за него еще висит на шее… Верней, не самый налог, а долг за него. У меня же из сорока аров[44] двадцать пять под виноградом, и все гибрид, все пропало — выкорчевали. В прошлом году, чтоб налог уплатить, взял две тысячи в кредитной кооперации. Сегодня приносят повестку: восемь тысяч платить, иначе — личитация.
— Как восемь тысяч? — в один голос спросили Семен и девушки.
— Так. Вступительный пай в кооперацию двести сорок лей. В месяц процентов — тоже двести сорок. Вовремя возвратить не смог — проценты на проценты. Ну, и вот…
Тудор, видимо, хотел крепко выругаться по чьему-то адресу, с сердцем сказал: «Эх, они…», но, искоса взглянув на Санду, сдержался, подошел к окну и, вглядываясь в сереющую в вечернем сумраке весеннюю зелень, добавил:
— Да. Пляши, друг, пока сдохнешь. По личитации у меня продавать много есть чего, особенно блох, — кошки наплодили… Да… А весна в этом году, весна-то… Гляди, сады зацветают. Богатый в этом году цвет…
Семен молча смотрел перед собой. Лохматые брови его сдвинулись, веки сузились.
Тудор отошел от окна, громко вздохнул.
— Видел вчера Бырлана? — спросил он, обращаясь к Семену.
— Видел, — угрюмо ответил тот и нагнулся над палкой.
— Бырлана? — Вера оставила веретено. — Татэ, ты опять у него был? Ты же вчера говорил, что к Гаргосу пойдешь, забор ему поправлять?
— Мало ли что говорил! — ответил Семен, не поднимая глаз.
— И как? — продолжал Тудор.
— Пашет все на Катинке… Совсем замучил корову.
— Думал, упросишь? — презрительно сказала Вера. — И сколько и я и мамэ тебе говорили? Не слушаешь, — Вера отвернулась. Нервно теребя волокна пряжи, пожаловалась Санде: — Ходит, время только тратит. И не боится ничего: в Инештах ведь тиф, примарь туда запретил приходить. Все просит Бырлана, чтобы он не работал на Катинке, а то у нее молоко пропадет. Ты смотри, не скажи кому, что отец был в Инештах.
— Конечно, не скажу, — с готовностью обещала Санда. И удивленно спросила: — Баде Семен, а чего же вы хлопочете? Ведь корова теперь не ваша!
— Мне ее дали, а не Бырлану, — упрямо произнес Семен, снова принимаясь за ложку.
— Ведь это советские дали, а теперь…
