— А наш полк у Батурина через Сейм ночью переправился, и наткнулся на окружные склады. Пополнили мы боезапас по максимуму, топлива для машин, снарядов для пушек нагрузили сверх возможного — и двинулись поначалу на Конотоп. Да вовремя понял наш комполка, что тупик там — и обратно, к Сейму, повернул. И по лесам на восток двинулись… Полком, побатальонно, дисциплину удерживая из последних сил…. У нас ведь тоже всякого народу в строю имелось, и желающих войну закончить — не меньше, чем в иных частях, к тому времени начисто развалившихся… Но комполка наш оказался мужиком жёстким. Троих бегунков — родом они были из-под Чернигова — своей рукой застрелил перед строем. В Хижках — это уже на краю леса, у Сейма — прибился к нам какой-то генерал с адъютантом да ординарцем, что два чемодана волок за ними — так Лиховёртов своей властью содрал с того генерала петлицы со звёздами и разжаловал в рядовые. А чемоданы велел в Сейм выбросить… Так и прорвались. На одной воле к победе и упрямстве запредельном нашего майора…
— А потери?
Капитан вздохнул.
— Были потери, чего уж там… Начали мы отступление от Десны, имея в строю чуть поболее восьмиста штыков. А в Рыльске, уже после прорыва, посчитались — осталось нас триста тридцать шесть человек, командиров и красноармейцев… Дорого нам стал этот прорыв. Но всё ж прорвались… — Помолчав, продолжил: — Я к чему, Володя, это всё поминаю? К тому, что выход — он завсегда есть. Просто иногда его не видно с первого взгляда… Вот эти шестеро, что мы у ручья положили — его не увидели. В окружение ли попали, сами ли смалодушничали и оружие бросили — не важно. Важно, что сломалась у них вера в свой народ, в свою страну. И решили они, что ради спасения душонок своих жалких можно винтовки бросить, руки вверх поднять и на немецкую сторону, подобрав полы шинелей, живенько переметнуться. Лишь бы жизнь свою сберечь…. Не сберегли. И остальные, что переметнулись на сторону врага — они ведь мёртвые, хоть пока и ходят, говорят, жрут да пьют… Мёртвые. Потому что прокляли их — мы, те, кто выстоял. Матери и отцы наши, живые и мёртвые. Дети наши, девчонки, что на танцульки перед войной бегали… Мы, народ. Нет им прощения, и каждого найдёт кара. И этих шестерых не мы сегодня убили — мы просто приговор народа нашего привели в исполнение… — Савушкин, помолчав, глянул на звёзды, густо высыпавшие на ночном небе, и, вздохнув, бросил: — Всё, дрыхнуть! Завтра трудный день…
— Сегодня, Олег, нам заблудиться будет мудрено. Дорога одна. Ни съездов, ни развилок, ни перекрестков — до самой Битчи всё вниз и вниз. Никуда не сворачивая… Так что — по коням!
Утро наступило так же внезапно, как давеча пришла ночь. Только что вокруг было — хоть глаз выколи, ан глядь — из-за дальних хребтов едва забрезжило, вокруг посветлело, и не успели разведчики умыться — опп-ля, пожалуйте бриться, утро, как в песне поётся, красит нежным светом… Завтракали уже при ярком дневном солнце. Горы…
Старшина кивнул.
— Добре. Только шоб коробка сдюжила. Мне как-то корешок мой, Денис, рассказывал — он шофёром на лесозаготовках на Урале работал — спуск иной раз тяжелей, чем подъём. С передачи на нейтралку ни-ни! Понесёт — мявкнуть не успеешь, как под откос уйдёшь. А откосы тут — о-го-го! Ущелья такие — лететь минут пять будешь!
— Ну, раз ты в курсе — тебе и все карты в руки… — Обернувшись к остальным разведчикам, Савушкин добавил: — Спускаемся в немецкую зону, так что ушки на макушке… Тем более — форма на нас такая же, как на словаках, только повязки с пауком — всё различие. Посему — бдительность и осторожность! Оружие проверить!
Мда-а-а, угораздило ж их с этой формой Тодта… Хотя — кто ж знал? Когда этот дружок нашего барона документы нам выправлял — ни о каком словацком восстании никто и слыхом не слыхивал. Всё не предугадаешь…
— Лейтенант, отойдём!
Вдвоём с Котёночкиным, пока хлопцы грузились, они отошли к дороге.
— Так, Володя, в ближайшее время есть вероятность встречи с нашими формальными соплеменниками. А форма на нас — бывшей чехословацкой армии…. Как у взбунтовавшихся словаков. Ergo?
— Как тот Костенко сказал, мявкнуть не успеем… — проронил лейтенант.
— Так точно. Поэтому чуть что — прячемся в лесу. Но это не главное….
— А что главное? — С любопытством спросил Котёночкин.
— Нужен язык. Желательно офицер. В идеале — штабной. С картами. И разговорчивый…
Лейтенант покачал головой.
— Ну вы, товарищ капитан, мечтатель… Дайте попить, а то так есть охота, что аж переночевать негде…Где ж такого найти?
— Найти — найдём. Я вот думаю — как допрос вести? По жёсткому сценарию или поделикатней?
— Я думаю — по обстоятельствам. Но лучше помягче. Толку обычно больше…
Савушкин кивнул.
— Здраво. Но ежели поделикатней — придется ему жизнь пообещать.
Котёночкин насупился.
— Где ж мы её возьмём?
Капитан вздохнул.
— Придётся изыскать…
Лейтенант хотел было что-то возразить, но затем, зачем-то внимательно оглядев форму своего командира, произнёс:
— Но ведь его в плен могут взять и словацкие повстанцы, правильно?
Ещё не совсем понимая, куда клонит его заместитель, Савушкин кивнул:
— Правильно, могут.
