Одна из наиболее причудливых теорий Сержа гласила, что Листательница на самом деле полубогиня, дочь Посейдона. А рыба приплыла сюда из дальних вод, после чего выкарабкалась из моря и проползла на плавниках до самого магазина, движимая сильнейшим религиозным чувством.
Ради такой идеи Дасти даже поделилась с нами одной из своих редких улыбок, а я заметила, что камбала, оба глаза которой находятся на спине, скорее всего, заблудилась бы по дороге. Сержа мой аргумент совершенно не смутил, и он привел следующие доводы:
Я и не знала, что кто-то еще, кроме меня, это заметил.
Этот пункт меня удивил. Не думала, что он обращает внимание на что-то еще, кроме продукции компании Apple.
Под которыми, как я понимаю, он имел в виду кофе.
Он приводил и другие аргументы, еще менее веские — все эти вопросы вполне можно было бы счесть за забавную разминку для ума и не более.
Все, кроме одного.
Что же на самом деле ее обеспокоило?
Когда появилась возможность, я задала свой вопрос напрямую, и это потребовало куда больше мужества, чем вы думаете. Листательница — хороший человек и отличная начальница, но она очень замкнута. За те четыре года, что я с ней проработала, она ни слова не сказала о своей личной жизни и избегала даже самых невинных вопросов.
Вот почему ее реакция меня ошеломила — она огляделась по сторонам, увидела, что пылающие костры покупательских нужд успешно погашены, и сказала Полу, что мы отойдем на пару минут. Затем взяла меня за руку и практически утащила в кладовку, которую мы называем «буфетной».
— Эми, я не желаю, чтобы об этом узнала еще хоть одна живая душа. Мне следовало бы уже все тебе рассказать, но я не хотела, чтобы ты волновалась.
Она опустилась на табуретку, а я оперлась о пустой стеллаж.
— О чем ты говоришь?
— Послушай, дорогая. Давным-давно, еще в 1989 году, я работала консультантом в абортарии. Я не стыжусь этого. Думаю, мне удалось спасти много жизней, включая и жизни детей, чьи матери не видели поначалу иного выхода.
— Ты же знаешь, что я не возражаю против абортов. Ну, или, по крайней мере, знаешь теперь… В любом случае я бы не стала тебя осуждать.
— Это действительно трудный вопрос, пусть радикалы и склонны игнорировать сложности. — Она помолчала. — Одна группа… черт, да целая банда борцов с абортами преследовала меня не переставая.
— Что, настоящие фанатики?
— Я думаю, что и фанатики сочли бы их действия слишком экстремистскими. Они фотографировали меня на улице и дома, редактировали фотографии, чтобы я выглядела уродиной, и выкладывали эти снимки в Интернете вместе с ворохом моих личных данных. Они практически призывали людей нападать на меня.
— Ужасно, наверное. Прости, что заставила тебя вспомнить.
— Это еще не все. Несколько месяцев спустя они начали пачкать мою машину экскрементами и оставлять у меня на крыльце булки, измазанные фальшивой кровью. Стали звонить по десять раз за ночь. А когда я перестала брать трубку, они принялись оставлять свои гневные речи на автоответчике. Я не ушла с работы: ты знаешь, какой я бываю упрямой. Тогда они взялись преследовать меня — в продуктовых магазинах, на заправках, повсюду. Да, я сообщала об этом в полицию, но копы ничего не смогли сделать. Мне противостояла целая разветвленная сеть, а я не сумела дать полицейским ни одного имени для судебного запрета.
— И что же ты сделала?
— Я начала бегать от них, и каждый раз, когда мне удавалось скрыться, старалась сохранять инкогнито как можно дольше. Выработала чудную привычку постоянно менять свою внешность. Выворачивала наизнанку одежду и изменяла макияж, когда меня никто не видел. Стала носить шляпы и темные очки. Я меняла даже лицо — выпячивала челюсть, втягивала щеки, слегка поднимала брови, — в общем, делала все, что приходило на ум. Я и сейчас продолжаю вести себя так же, уже по привычке.
У меня отвисла челюсть. Никогда не подумала бы, что она меняет свою внешность сознательно.
